Страница 124 из 164
Кася отчего-то знала, что сунься она сейчас с ножом — только хуже стало бы. Да и не до того было: Тонда велел помогать — и Кася помогала, пусть и желала очень, чтобы не стало Волчка.
Темная свеча горела, не оплывая, и только так Кася поняла, что она не из воска — но не стала спрашивать, из чего. Огонь сам погас, когда Тонда сделал последний стежок, перерезал нить ножничками из ларчика и с тяжелым вздохом вытер лоб рукавом. Он дрожал, кожа покрылась холодной испариной, глаза потускнели.
— Кася, — сказал он тусклым голосом. — Сходи на крыльцо. Вели Демьяну баню затопить.
Кася кивнула и бросилась было исполнять, но колдун добавил:
— Ты первая пойдешь, я потом. Ничего, что вчера мылась, ты знаешь, надо с себя след колдовства смыть… А потом — он, — он кивнул на Мстишу, лежащего на лавке — почти мертвец, если не знать, что дышит, Тонда зеркальцем медным проверил. — Отнесем нашего гостя в баню. Не хочу его в доме на ночь оставлять. Лучше уж с чертом под одной крышей ночевать, чем…
Он не договорил, а Кася уже выскочила наружу, захватив одну из свечей, обычных, не колдовских. Слабый огонек затрепетал от движения.
Пурга улеглась, стихла, но в мире все равно царила непроглядная беззвездная чернота. Демьян грустно сидел в сугробе у самого крыльца, не мальчишка — возница их, высокий и широкоплечий.
— Чертушко… — выдохнула Кася.
— Не пускает, — пожаловался Демьян и, запрокинув голову, захныкал, завыл, как зверь.
Тут же налетел снежный вихрь, загасил Касину свечу, ударил ледяной крупой по лицу наотмашь.
— Это не я! — воскликнула Кася.
Темнота навалилась на нее, сжала в своих объятиях. Страшно стало — но ненадолго. Даже эта густая, беззвездная, безлунная тьма не была непроглядной, и Кася привыкла к ней, смогла разглядеть и свою руку, и сугроб, и Демьяна.
— Это не я! — сказала она тверже.
— А вдруг бы с тобой что случилось, хозяюшка? — вскинулся Демьян.
Темные глаза углями в темноте сверкнули.
— Тебя бы убили, а я тут сидел бы, как дурак… И не помог бы ничем!
Касю трясло от пережитого, но она взяла себя в руки:
— Демьян… — сказала она. — Тонда велел баню затопить, пойдем. Пойдем, Демьян, давай, вставай, — она дернула его за рукав, потянула, как большого, грустного ребенка. — Ты чего?
Черт снова завыл — и так было от этого воя тоскливо, таким он был безутешным, что Касе тоже захотелось завыть. Упасть в сугроб — и плакать от безысходности, от темноты, от неприкаянности собственной. От того, что осталась она одна на свете, о жизни своей прежней, теплой, сытой, в любви и радости, в отчем доме. О Маржанке плакать, о Миле, о матушке с батюшкой, о бабушке, да и о Богдане тоже.
Не было оно таким острым, как когда черт ее душу жрал по кусочку, другим было. Неизбывным таким, непреложным, неизбежным, как смерть. Невыносимым, как жизнь. Горьким, как горе.
— Пойдем, Демьян, — говорила Кася и тянула черта за рукав.
А Демьян выл, выл, и ветер выл, поднимал с земли снежные вихри, кусался ледяными клыками, царапался вьюжным крошевом.
Потом все стихло.
Демьян вылез из сугроба, по-собачьи отряхнулся.
— Ну, пойдем, Катаржина, — сказал он. — Натопим баньку.
— Ты чего плакал-то? — спросила Кася, изумленная этой переменой.
— Испугался, — ответил черт, не оборачиваясь.
Они шли к бане, Демьян впереди, раскидывая колдовством снег, чтобы тропку расчистить, а Кася — за ним. Бесполезную свечу она все еще держала в руке.
— Как — испугался? — не поняла Кася.
— А вот так, — ответил Демьян. — Влетел в незримую дверь и нос расшиб себе. Подумал, что еще ж не ночь, только начало темноты, рано колдунову запрету действовать. Ну и решил, что хозяйка меня наказывает и испугался, — он вздохнул. — А потом понял, что у вас там внутри беда приключилась, и пуще прежнего страшно стало. Почуял лихо, — он повернул к ней голову, посмотрел сверху вниз — глаза сияли огнем, блестели в темноте. — То, которое там было, где Богдан твой лежит.
— Не мой! — крикнула она, щурясь от холода и снежной пыли.
— Ха! — выдохнул черт и снова отвернулся. — Не твой — так что же за тобой таскается? Ладно, Кася. Расскажешь мне, что случилось?
— А ты разве не знаешь? — удивилась Кася.
— А с чего бы мне знать?
— Ну ты же черт!
— Черт-то черт, но не дух же всеведающий, над землей летающий? — басовито рассмеялся Демьян, расчищая крыльцо бани.
Он забрал у Каси свечу, провел пальцами по фитилю — и тот загорелся зеленоватым пламенем, таким ярким, что далеко светило.
— Ты ж не рассказала мне, о чем со Смертью договориться смогла.
— Так она запретила мне говорить, сам же видел!
Черт наклонил голову, замер с метлой в лапах.
— А ты сейчас попробуй, вдруг, поменялось что? Может, не мне она рассказывать запретила, а колдуну? Смешная ты, Кася, — он открыл дверь в баню, подпер поленцем. — Вроде ведьма, а всего боишься, как девица, которую мать перевоспитывала. Проверять запреты надо, лазейки искать… Эх, учить тебя еще и учить! — он махнул рукой и ушел в темную глубину бани.
***
Мстиша Волчок был хорош собой, ох, как хорош! Еще краше, чем Кася во сне своем видела. Такой молодец первым женихом считался бы, даже если бы князем не был: брови ровные, нос тонкий, лицо — ну ангел с иконки, строгий, но ласковый. И станом вроде строен, но не тонок, чувствуется в нем сила и ловкость.
Кася подняла свечу выше, разглядывая Мстишу, который лежал на лавке, прикрытый простыней и теплым одеялом. Молодой князь — князь же он все еще? — спал глубоким колдовским сном, в который погрузил его Тонда. Мягко поднималась и опускалась грудь, тонкие ноздри тревожно, как у пугливого коня, раздулись, когда Кася подошла ближе, будто почуял ее Мстиша даже сквозь сон.
Нож в руке налился тяжестью, нагрелся, скользким стал.
Ох, ну как же хорош князь! Против воли своей Кася почувствовала, как запылали щеки. Глупости это все, не о красе думать надо, а о том, где разрез вести.
И как его вести, как найти то, что держит вместе двоих — Волчка и Мстишу, Мстишу и Волчка. Вот вроде проступает сквозь марево перед глазами их связь — узлы и нити, сросшиеся суставы, швы, которые Тонда наложил. Проступает — и расплывается.
Кася замерла над Мстишей, пока думала, и восковая капля со свечи упала на щеку князю, как слезинка.
Мстиша дернулся и открыл глаза.
Они у него были светлые, чистые, как родник, как ледяные осколки. Или Касе показалось, или увидела она Мстишу иным, колдовским взором — много ли при свете лучин да свечки разглядишь?