Страница 125 из 164
Мстиша смотрел на нее, ресницы у него были длинные, трепетали. Губы в улыбке изогнулись.
— Ты кто? — прошептал он. — Красивая… Ты меня спасла?
И Кася вздрогнула, испугалась, опустила руку с ножом.
— Я еще посплю, — прошептал Мстиша, будто стыдился этого и просил прощения.
И посмотрел осмысленно, ласково, прежде, чем глаза закрыть.
— А ты подумай, — раздался в голове голос Демьяна, те слова, что он ей в бане сказал. — Вот он лежит перед тобой — оболочка, а ты знаешь, кто в ней сидит. Но еще видишь — человека. Живого человека. Из него надо будет вырезать то, что не человек. А вдруг умрет у тебя на руках? Тонда — и тот боялся, пока шкуру ему зашивал, а ты — всего Волчка из человека вырезать хочешь!
Кася тогда ответила, что сможет, а сейчас поняла поняла, что нет.
И не в ласковом взгляде было дело, не в красоте, не в лебединой шее и не в ресницах длинных, а в том, что Мстиша был живой. Не поломанно-больной, неправильный, как когда пришел. Не страшный, как во сне. Тянуло от него яростной, бурной жизнью, красивой, хотя и страшной, и Кася не могла помыслить о том, что возьмет — и оборвет ее, намеренно ли, случайно ли.
Прав был Демьян. Она все ему рассказала, смогла — ни разу горло не перехватило! Пока говорила, сама все вспомнила, подумала, поняла, что взяла на себя тяжелую ношу.
— Ну умрет — и умрет, — сказала Кася. — Все равно мир от него избавлю! Выполню договор!
Сказала — и сама себя испугалась. Вспомнила Ждану, испугалась еще больше. Как же легко она об убийстве подумала!
Демьян будто услышал ее мысли и вздохнул:
— Это рассуждать легко, а отнять жизнь — сложно, — сказал он. — Ты, Кася, хочешь мир спасти что ли? А о себе ты думала, когда соглашалась? Себя-то спасешь вместе с миром? Или погубишь?
— Это что же? — Кася нахмурилась. — Ты меня отговариваешь?
— Я тебя думать учу! — буркнул Демьян в ответ. — Чтоб потом больно не было, когда наворотишь дел! Ладно, пойду я, жарко уже.
Кася осталась одна.
Она смывала с себя следы колдовства и думала: разве Мстиша сам не отнимал чужие жизни — у Виты, у своего отца, у Богдана, у сотен других, тех, кто в землях его сгинул? Разве не грабил он, разве не по его указу другие убивали? Выходило, что это не Волчок зло, а оба они друг друга стоят. И если Кася убьет Волчка, а вместе с ним — Мстишу, большого зла она не сделает, наоборот — уменьшит зло на одного целого разбойника и кровопийцу! Не человек он уже, нет в нем ничего человеческого!
Только в темной бане, пусть и дрожали у нее руки и колени, Касе казалось, что это легко. Она же видела зверя, пока Тонда ему шкуру зашивал: и клыки разглядела, и лапы, и ярость его почувствовала, и злобу. Ох, как страшен он был! Но снова увидеть Волчка в спящем князе у Каси не получалось. Вместо этого видела она человека — и не могла сделать то, что задумала. Ни убить его не могла, ни вонзить нож так, чтобы Волчка из него вырезать.
Или его, Мстишу, вырезать из Волчка?
Кася всхлипнула — не от жалости к себе, а от обиды. Взялась она дело делать — и сплоховала, когда до него дошло. Вон, как рука дрожит! Кася вздохнула, погасила свечу и вернулась на полати, где спрятала нож. Когда пришел Тонда, они втроем с Демьяном отнесли Мстишу в баню и оставили черта его сторожить.