Страница 123 из 164
Кася спустилась на дрожащих ногах, подошла ближе, доронулась.
Она поняла, кто перед ней.
Под рукой было теплое, живое, гладкое — как человек, только горячее — что печная заслонка. Оно пылало этим жаром, страшным жаром, оно было влажным от пота, оно пахло грязной мокрой шерстью, кислой гнилостной болезнью и свежей кровью, и могилой, и раскопанной землей, в которой тлели чьи-то останки.
Оно тыкалось в Касину ладонь то человеческим лбом, то звериным носом, то щекой к ней льнуло — то клыками царапало. Оно забралось на колени к Касе, положило тяжелую голову — и зарыдало горько-горько, сжалось все, съежилось, свернулось клубком: длинные ноги, руки, лапы, шея тонкая, позвонки ломкие, шерсть густая, кожа горячая.
— Ольга-Заступница, — прошептала Кася. — Спаси меня и сохрани!
Волчок поднял голову, привстал на руках — на лапах! — положил тяжелую башку Касе на плечо, жарко дыханием опалил.
— По… По… По… мо…
Слова его не слушались — то ли рык раздавался, то ли человечья речь, сдавленная болью.
Но Кася поняла — он о помощи просил. За помощью пришел.
— Помоги мне, колдун, — сказал тот, кто был не человеком и не зверем. — Прошу, помоги мне! А то сожру!
Выдохнул слова и будто все силы на то ушли — от того и упал, уронив Касю, а потом в избу вихрем влетел Тонда, весь в снегу, холодный, страшный и живой.
***
Он велел ей согреть воды и зажечь огонь — больше огня, вытащить из ларца восковые свечи. Кася послушно бросилась исполнять, а Тонда лавку выдвинул, перетащил на нее темную, страшную тушу — живого ли? — Волчка.
Вот если смотреть на него краем глаза, пока хлопочешь, то видишь вытянутые лапы, покрытые человеческой кожей, и страшную пасть на красивом мужском лице, и выгнутые какие-то коленки, и звериный хребет. А как отвлечешься от дела, как свечой себе подсветишь, чтобы получше — и прямо! — рассмотреть, что там лежит на широкой лавке, вокруг чего Тонда крутится, как курица вокруг цыплят, так сразу расплывается все, идет изменчивым маревом, глаза застилает мороком.
Кася вздохнула.
— Катаржина! — Тонда впервые за все время на нее рявкнул. — О чем думаешь, девица?!
— Ни о чем! — отмахнулась Кася.
— Тогда тащи сюда мой мешок из сеней! Быстрее! — добавил он.
Одежда, заметенная снегом, валялась у входа. Колдун сбросил ее, торопливо, даже не подумал повесить на крючки, вбитые в стену, а Кася вот походя повесила. Она нырнула в сени со свечой, нашла мешок, схватила.
— А где Демьян? — спросила она.
— Снаружи, — ответил Тонда, копаясь в своем мешке. — Не пускай его. Так… Посвети мне!
Он достал из мешка ларчик, деревянный, резной, с серебряными накладками. Открыл — и Кася чуть не ахнула, такие там были сокровища! Иглы! Разные! Тонкие, длинные — и покороче, и гнутые, и толстые, как портновское шило! Ножнички швейные! Катушки шелковых нитей! Матушка Касина такому подарку была бы рада, как драгоценному ожерелью!
— Катаржина, достань полынь! — велел Тонда.
Он не просил ее о помощи, не предлагал ей поучаствовать в том, что сейчас будет происходить, как тогда, в деревне. Он говорил с Касей как с тем, на кого рассчитывает в сложном деле: пусть резко, приказывая, но Касино сердце отчего-то забилось чаще и ей очень хотелось не сплоховать.
Она нашла полынную связку, зажгла ее от свечи и по избе поплыл сизоватый, остро пахнущий дым.
Сквозь этот дым она видела на лавке искалеченного, изломанного человека, стройного, нагого, молодого еще. Он был бледен и светловолос, с кровоподтеками по всему телу, с запавшими щеками и чернотой под глазами, что появляется от усталости или тяжелой, изматывающей болезни.
— Будешь держать мне свет, — велел Тонда, протягивая ей крученую свечу из темного, почти черного воска. — Зажги от печного огня и встань слева от меня.
— А что ты делать станешь? Ты знаешь, кто это? — спросила Кася.
— Это? — Тонда усмехнулся. — Это, Катаржина, князь Мстиша, который Волчок. И будь моя воля — я бы ни за что на свете, ни за золото, ни за землю, ни за любое свое желание не стал бы ему помогать.
— Так что же помогаешь? — Кася свела брови, думая про себя: может, если Тонда помогать не станет — умрет Мстиша, и сбудется тогда то, о чем ее Смерть просила?
Не так, как Кася хотела, чтобы сбылось, но сбудется само собой.
— Он пришел и попросил, — ответил колдун строго. — А я, Катаржина, должен всякому, кто меня о помощи попросит, помогать.
— А если тебя о плохом попросить? — выпалила Кася.
— Кася! — взмолился он. — Делай, о чем прошу, и не задавай вопросов!
Было в его голосе что-то такое отчаянное, что нельзя было заупрямиться и не послушаться нарочно.
Кася подумала, что сейчас под руку Тонде лезть — только вредить, и сосредоточилась на деле.
Темная свеча горела ровно, как ее ни верти, как ни поднимай над головой. Язычок пламени, похожий на широкий рыжий лепесток, держался, как приклеенный, и не чадил даже. Кася стояла слева от Тонды, светила ему — а колдун серебряной иглой зашивал на Мстише Волчке его шкуру.
Так он ей и сказал: потрепали Волчку его волчью шубку, надо подлатать, соединить лоскуты, чтобы было лучше прежнего. А то тяжело в подранной шкуре ходить и человеку, и Волчку, маяться будет, а от маеты этой — голодать. А от голода… Ну, сама поняла. Злым будет и бед натворит еще больше. Их же первыми и сожрет, как отоспится.
Кася смотрела — и видела все: и нити, и шкуру, и человека. Было это почти так же, как на ткань у Смерти в гостях смотреть ее, Смерти, глазами. Теми, которые больше человеческих видят. Не это ли тот дар, который Смерть колдуну дала в обмен на его службу?
Это что же, спросила Кася, делая вид, что ничего не знает, как же это его так? Кто? Как это вообще может быть, чтобы в одном теле — и человек, и волк?
— Не волк, — поправил Тонда. — Волчок. А задели его черным колдовством — одолеть не одолели, только ранили. Знал же, сучий сын, к кому идти за помощью… — пробормотал он зло — и затянул нить потуже. — Знал, что я отказать не смогу!
Игла с шелковой нитью шила не лоскуты волчьей шкуры, она что-то другое сшивала. Кася смотрела и видела, как выправляются кости, как страшная пасть становится человеческим ртом, как хребет колючий, изогнутый ложится ровными позвонками. Страшно это было, тошно почти, противно даже, но и красиво — тоже. Будто неправильное становилось правильным, будто исчезала злая прореха, из которой лилась в этот мир тяжелая, густая боль, пахнущая кровью.