Страница 122 из 164
— Буря идет — страшна-а-ая, ух! — улыбнулся Демьян с предвкушением, будто сам эту бурю ждал, жаждал, звал, чтобы свалилась она на мир — а он в ней повеселился. — По крышу заметет! Ну, где там твой колдун? Может, сходить за ним? Приглядеть?
Кася пожала плечами. Она волновалась за Тонду — мало ли что могло случиться с человеком в зимнем лесу, да еще и в такую ветреную, снежную ночь? Да еще и когда ходят рядом неупокоенные мертвецы, а то и кто похуже! Но и оставаться в избе одной, с домовым только, было страшно.
Кася отложила штопку — все сделала, до чего дотянулась, и теперь не знала, чем руки занять. Даже косу не переплетешь — нет косы больше.
А Демьянка не унимался. Вытащила Кася из печи хлебную доску — а черт тут как тут, украл с него два пирожка, горяченных, ух! Человеческую руку обожгло бы, а это уплетает, будто и не горячие они вовсе, набил щеки, улыбается довольно, только глаза все те же — злые, колючие, недетские.
— Что, Каська, делать думаешь, как с Богданом разберешься? — спросил черт, усевшись верхом на лавку и мотая ногами из стороны в сторону. — К своим вернешься? Замуж выйдешь за хорошего парня? Ты смотри, я, если что, помогу в сватовстве! Я получше вашей Жданки буду — опыта больше, хочешь — князя найдем тебе, хочешь — лыцаря. Воеводу-боярина, вот! Или тебе, может, кузнецы по душе? — он сощурился, перестал ногами болтать, а потом закинул голову, упер руки в бока — и захохотал.
— Или, может, в ученицы к какой доброй женщине пойдешь? — сказал он. — Ты не бойся, со мной не пропадешь, станешь ведьмой сильной, никто обидеть не посмеет.
Теперь он не смеялся, наоборот — смотрел на Касю с какой-то надеждой, будто бы и вправду ждал, что же она ответит, а не ради баловства спрашивал.
— Не знаю пока, — ответила Кася севшим голосом. — Не спрашивай, Демьян, про будущее, мне бы с настоящим как-то разобраться.
— Вот ты важная стала! — протянул Демьян разочарованно, а Кася подумала, что не важная, нет — грустная! — Ладно, бес с тобой, хозяйка, пойду поищу нашего колдуна. А то… — он задумался на миг. — Был бы человеком, сказал бы, что душа не на месте. Но нет у меня души, а не по себе как-то.
И он ушел, ускользнул через сени, оставив Касю одну с пирогами, домовым и ломотой в костях: то ли злой и глупый порыв мостки очистить ото льда сказался и Касю снова охватил болезненный жар, то ли болезнь никуда и не уходила, спряталась только и вылезла снова, стоило колдовским снадобьям ослабнуть. В горле першило, голова стала совсем тяжелая и очень хотелось спать.
Кася забралась на полати, легла, сунув руку под постель — там она спрятала нож. Тот лежал, острый, тонкий, прохладный, как речная глубина. Она вчера оттерла его от щучьей крови, залюбовалась: лезвие было что зеркало, каждый лучик света ловило, все отражения. Костяная рукоятка была обвита проволокой, чтобы крепче держалась. Простой с виду нож, а кажется красивым таким.
Мысли в голове плыли медленно, едва трепыхались, как засыпающие рыбины в садке.
Домовой мягко прыгнул откуда-то сверху, с потолочных перекладин, и приземлился у Каси в ногах. Прошел вперед, ткнулся носом под руку: дай, мол, девица, тоже на твою тайну гляну.
Но Кася ножик спрятала.
— Хитра девка, — проворчал домовой, становясь из кота старичком и прячась в темном углу. — Но и похитрее тебя есть. Ты смотри, навредишь хозяину — я тебя так прокляну, что и черт твой не поможет!
— Не наврежу! — ответила Кася, вздрогнув от несправедливой обиды.
— Вредить по-всякому можно, — сказал домовой из тени. — Можно ножом пырнуть, а можно… А можно под руку злое сказать, толкнуть случайно — и пропал человек. Можно подлость сделать, того не желая, да так, что обернется она…
— Бедой, — сказала Кася. — Знаю, соседушка, знаю…
Домовой осекся, завозился обиженно, не понравилось, видать, что девка-гостья его перебила, и исчез куда-то. Пусто стало в избе, тихо очень, не по-хорошему тихо, даже ветер не выл как будто бы. Словно замерло вокруг все и ждало. И лучина на светце погасла, сумрачно стало — только масляная лампадка горела в уголке и из печи прорывался мягкий огненный свет.
Кася села, обхватив колени руками. Сухие травы мазнули ее по голове, запахло чабрецом и полынью, ромашкой и липой. Кася протянула руку, схватила листик, растерла между пальцами — полынь.
Ветер снова завыл, прорвавшись сквозь завесу тишины, ударил в стены. Что-то будто скатилось по крыше, упало в снег с мягким шелестом. Кася вздрогнула и прислушалась. Может, мерещилось ей, может — и правда кто-то был там, снаружи. Ходил вокруг избы, бился, шелестел снежной крошкой, прыгал по крыше.
Кася сорвала еще одну полынную веточку и приладила булавкой к вороту своей безрукавки. Стоило бы проверить дверь, подпереть чем, но не хотелось спускаться, сил не было. Кася пригрелась, свернулась уютно, тяжелая голова вся туманом заволоклась, тело теплом наполнилось, разум в сон укутался. Кася задремала.
Снаружи хлопнуло, стукнуло, завыло. Кася вжалась в свою лежанку, зажмурилась, одеяло на голову натянула. Подумала сквозь дрему: просто ветер гуляет, в ставни бьет.
— Кася… — позвали ее. — Кася, гость пришел! Встречай!
Кася подскочила, сон как рукой сняло.
Ей показалось, что сквозь привычные запахи избы пробились ладан и воск.
В доме погасли все огни, кроме печного, но и тот будто притих, спрятался, уполз куда-то в угли. На стенах узоры расцвели, засияли серебром, заискрились, как снег под луною. Избу потряхивало, и Касю потряхивало, и домовой из угла шипел громко.
Дверь распахнулась, ударилась о стену, снесла что-то на пути.
Из тьмы, дышащей морозом, из снежных вихрей, залетевших в дом, из холодного пара, похожего на дыхание зимы, выползла черная, страшная тень. Она стелилась по полу, ломанно ползла, скулила, стонала, рычала и хрустела чем-то. Она дергалась, ворчала, переворачивалась, то поднималась — то падала, будто шатало ее, будто не знала эта тень, как ей ходить: на двух ли ногах, на четырех ли лапах, или вообще ползком тащиться по земле?
Кася сжалась еще сильнее, нащупала ножик, но от страха рука стала холодной и скользкой, непослушной, слабой.
Кася зажмурилась, прошептала:
— Сон, это сон!
Но не проснулась, потому что сном это не было.
Тень заползла вся, свернулась на половичке, тихо завыла — у-у-у-у, у-у-у-у! — как ребенок, оставленный в темноте. Кася боялась пошевелиться, сидела ни жива, ни мертва от страха, отвращения и жалости. Она была одна с этим поломанным, страшным, больным созданием. Домовой прятался, Демьян Тонду искал.