Страница 117 из 164
Кася села за прялку, взяла в руки веретено. Посмотрела на гребень — кудели-волос осталось немного. Вчера еще Кася думала, что сколько ни сиди она с веретеном в руках — а они не кончаются, будто добавляет кто, а сейчас смотрела на остаток и понимала: может, сегодня уже все спрядет.
— Сказала бы я, что и вчера ты хорошо постаралась, Кася, — раздался голос Смерти. — Но нитка у тебя рвалась. Внимательней будь, прилежнее. В нашем деле нитка прочная нужна, а то порвется, когда ткать буду, и не сложится колдовство-то.
Кася вздохнула, прикусила губу. Ей-то казалось, что порванная нить — ерунда, пустяк, переделать несложно. А вот о колдовстве она нет, не думала.
А Смерть сказала еще:
— Последнюю ночь работаешь. Если постараешься — разрешу еще один вопрос задать, прежде чем отпущу тебя с миром. Расскажу, как Богдана похоронить правильно, чтобы упокоился.
— Хорошо, — ответила Кася. И добавила: — Спасибо, госпожа моя.
Голос не дрогнул, хотя Касе плакать от обиды хотелось: ей бы про Мстишу еще спросить, как его от Волчка отделить, а нет, уже не выйдет. Или то — или другое, третьего уже не дано.
Пока она пряла, Смерть закончила со свечами, развесила их на веревке, протянутой от стены до стены, и оставила. Есть она не стала — Кася выдохнула — сразу куда-то ушла, набросив на плечи пепельно-серую шаль. Сказала только:
— Работай прилежно, Катаржина. И тихо сиди.
Кася сидела тихо, только веретено жужжало еле-еле и лучинки потрескивали. Запах воска забивал остальные: не пахло ни гнилью, ни паленым волосом, как вчера, ни жженой землей, только воском и травами. От этого было спокойно, не так страшно, как вчера: если не думать, где ты, то кажется, будто домой вернулась. Вот-вот подойдет сестра, закроет глаза ладонями, обнимет нежно…
Кто-то рядом вздохнул, тихо, как трава прошелестела.
Кася снова чуть не выронила веретено. Пришлось упереть его в бедро, перемотать готовую нитку, встать и пройтись туда-сюда, чтобы ноги размять и унять бешено бьющееся сердце.
Никого не было.
Кася вернулась на лавку, к прялке, и снова запела — выбирала веселое, задорное, похабное даже, лишь бы не слышать этого, который вздыхает. Лишь бы не думать о том, что там — за закрытыми дверями и ставнями. О том, чье мясо есть Смерть, пачкая руки в красном, и почему тянет тухлятиной и жжеными волосами.
Скрипнула дверь.
Клюка стукнула об пол.
— Тьфу ты, Кася! — проворчала Смерть. — Я же просила тихо сидеть! Всех слуг мне вполошила!
Кася вздрогнула и снова чуть веретено не уронила, чуть не порвала нитку.
— Простите меня, госпожа моя, — сказала она — и удивилась тому, что голос звучит ровно, не заискивающе. — Я привыкла петь, пока работаю. Так веселее.
Так не страшно!
— Веселее ей, — снова проворчала смерть, скидывая шаль.
Ту сразу подхватили невидимые руки и унесли куда-то.
— Ладно, что с тобой делать, дурная девка, — Смерть махнула рукой. — Пой, раз поется. А я послушаю.
Она стукнула клюкой — на столе появилось блюдо с кровавым куском мяса.
У Каси горло сжалось. Тяжело петь, когда заставляют, а не когда оно по сердцу! Но ничего не поделать было. Кася из вредности вспомнила самую грустную, самую нежную песню, которую знала — о девице, которая навела тоску на предавшего ее парня, сотворила злое колдовство, и оба они иссохли — и запела ее тихонько. Вредность против нее самой обернулась: Касе грустно стало, аж носом зашмыгала, но петь не перестала.
А потом раз — и вместе с песней закончились волосы, допрялась нитка, замолчали вместе и Кася, и веретено.
Смерть положила на блюдо обглоданную косточку, обернулась к Касе — рот и подбородок были красным перемазаны все.
— Что же, Катаржина, молодец. Закончила работу. Спрашивай, о чем хотела, и отпущу тебя.
— Расскажи мне, госпожа моя, — сказала Кася. — Как Мстишу от Волчка отделить.
Смерть наклонила голову:
— Что же не про любимого своего спросишь, как похоронить его, чтобы упокоился?
— То я у колдуна спрошу, он знать должен, — сказала Кася.
Смерть сощурила слепые глаза, улыбнулась, кровавые зубы показала:
— Он зна-а-ает, знает, — протянула она довольно. — Молодец, не стала напрасное спрашивать. Волчка от человека отделить можно, — сказала Смерть. — Ножом особым. Такой нож один кузнец когда-то на спор с чертом выковал, сделал его из железа, которое с небес на землю падает. Ножик этот все, что угодно, от чего другого отрезать может: может руку от тела отмахнуть, а может — и душу. Может — тоску из сердца вырезать, может — любовь. Главное — знать, как резать.
— Хороший нож, — сказала Кася. — Полезный в хозяйстве.
Смерть расхохоталась.
— Очень, Катаржина, очень полезный! Только не всякий с ним справится, тут рука твердая нужна и холодный разум. А еще ножик этот тупится быстро — один раз поможет, второй — справится, на третий — все, затупится, может и хозяина порезать. Точить надо будет.
— А как? — спросила Кася.
— К мастеру идти.
— А мастер где?
Смерть еще шире улыбнулась — почти до самых ушей кончики губ дотянулись, страшно!
— А мастер тот — у меня живет, Кася.
— Значит, и нож у тебя? — спросила Кася. И добавила: — Госпожа моя.
— Нет, Кася, не у меня. В мире живых где-то прячется. Последний, у кого он был, его в реку выкинул, а никто больше и не искал. Но что-то много ты вопросов задаешь, дева, — Смерть перестала улыбаться. — Я только на один ответить обещала, а вон уже — все тебе рассказала, что могла. Давай, отправляйся к себе, раз работу закончила. А я сделаю то, что обещала. Третьего дня жди — приведу к тебе Волчка.
Кася открыла рот, хотела спросить: а что же так быстро? Хотела сказать: а что же мне делать? Еще много чего хотела, но не успела: моргнула — и проснулась в темной, тихой избе.
Только услышала уже на границе сна:
— Рот на замок закрой, ключ в море выброси. Что видела, о чем узнала — о том молчи!
Внизу на лавке спал Тонда, Кася слышала, как он дышит и тихонько похрапывает. От печи шло уютное тепло и пахло — воском, травами и домом, чистым, живым домом, и так от этого хорошо было, что Кася полежала еще в темноте, свернувшись под одеялом.
А потом спустилась вниз, шепнула домовому, что сейчас вернется, и, накинув тулуп, выскочила за дверь.