Страница 116 из 164
Кася накрутила готовую нить на веретено, положила его на колено, подняла взгляд.
— Надумала, — сказала она.
— Так спрашивай, — велела Смерть.
— Как Богданову душу до срока освободить? — спросила Кася.
— Легко, — ответила Смерть. — Похоронишь его, как следует, снимешь проклятие, и душа птицей обернется.
— А как следует — это как? — спросила Кася.
Смерть, которая хотела еще что-то сказать, осеклась.
— А это, Кася, уже другой вопрос, — сказала она хрипло. — Поработаешь хорошо сегодня — и на него отвечу. Или на другой, вдруг, важнее покажется.
Кася вспыхнула, в горле пересохло. Нитка снова порвалась, пришлось переделывать.
Очнулась Кася у себя на полатях и снова ей было тяжко, ломотно. Сухое горло саднило, тело казалось тяжелым, чужим. А на пальцах, там, где касались они веретена и нитей, появились мозоли.
***
— Вставай уже, Катаржина, за полдень перевалило, — сказал домовой. — Хватит валяться, бока болеть будут!
Кася вскрикнула, подскочила, чуть головой о потолок не ударилась.
В избе было тихо и тепло. Сквозь щели запертых ставен едва-едва проникал дневной свет.
Кася спустилась вниз, проверила печь — нашла горшок с кашей. Дрова давно прогорели, печь медленно остывала. Значит, Тонда где-то ходит. А Демьян?
— Снаружи твой помощничек, снаружи, — промурлыкал белый кот и зевнул, клацнул зубами. — Двор сторожи-и-ит.
Он свернулся на лавке и сделал вид, что спит.
Кася поела. Голова у нее кружилась, тело все было — как не ее, непослушное, медленное, горячее. То ли купание в ледяной воде все еще аукалось, то ли и правда ночная работа за прялкой, пусть и казалась сном, но тянула силу из Каси.
После еды потянуло в сон. Кася вернулась наверх, сказала домовому:
— Разбуди до заката! — и заснула, задремала, неглубоко и без снов.
Мыслей никаких не было, чувств тоже, будто бы и на них сил не хватало. Только темнота во снах была, мягкая, как перина.
Домовой разбудил Касю, сев ей на грудь. Пощекотал лицо усами, выпустил когти:
— Просыпайся, Катаржина.
Кася открыла глаза.
Ей было лучше, но все равно шатало из стороны в сторону, приходилось у стенки стоять то и дело. Кася вымела сор, собрала половики и вышла прочь, в ясный, солнечный, золотой весь день. Аж глаза резало от того, какой он был светлый!
И теплый — аж с крыши закапало.
— О, Кася, — сказал Демьян.
Он на крыльце сидел, семечки лузгал: две сам в рот — три на снег. Стайка птиц — синицы, воробьи, зяблики, даже парочка красногрудых снегирей — упорхнула, стоило Касе шагнуть чуть ближе.
— Птичек мне распугала, злая девка, — покачал головой Демьян.
Глаза его при этом были встревоженные такие.
— Прости, — сказала Кася и поправила свернутые половички, которые держала под мышкой. — За водой со мной сходишь?
— Никак очнулась? — оскалился Демьян. — Схожу, Касенька, схожу! Лишь бы ты была довольна, все сделаю!
Кася не знала, шутит он — или правда радуется тому, что она не спит весь день, как вчера, но к мосткам Демьян пошел вместе с ней. Он не спрашивал ни о чем, не выпытывал, с чего вдруг Кася косу свою отрезала и что с ней творится. Просто болтал о том, о другом, рассказал, что Вейко приезжал, снова увез Тонду, и что еще баба какая-то приходила, с двумя сыновьями — о чем она просила, черт не знал, но с мальчишками поиграл в карты на щелбаны.
Свежий, холодный воздух бодрил. Он пах оттепелью: талым снегом, мокрым деревом, землей, чем-то еще, чем всегда, казалось, пахнет весна. Сугробы просели, подтаял притоптанный снег на тропках. Над водой поднимался пар, клубился в лучах предзакатного солнца. Было от этого радостно на душе, и Касе показалось — сил у нее прибавилось.
— Сама зачерпнешь? — спросил Демьян.
— Зачерпну! — ответила Кася.
Хоть немного — но сама сделает. Демьяна-то она позвала так, для надежности, чтобы не страшно было: одной идти к полынье не хотелось даже днем.
С легким всплеском ведро окунулось в воду. Кася почувствовала, как ее обдало холодом, показалось — паровое облако вокруг гуще стало, зарозовело все, будто капнул кто в молочную белизну каплю крови.
Она вытянула ведро, оказавшееся неожиданно тяжелым, настолько ослабели руки, со вздохом поставила его на мостки и села рядом, чтобы передохнуть, подышать.
Вода плеснула еще и еще, совсем рядом. Будь сейчас лето, Кася подумала бы, что рыба в реке играет. Может, щука кого заохотила?
Сзади, там, где остался Демьян, раздалось глухое собачье рычание. Кася осторожно поднялась — голова все еще кружилась, колени вдруг стали слабыми-слабыми, горло от страха сжалось. Сердце бухало в груди, отдавался в ушах ток крови — бум! бум! бум!
Из тумана показалась тонкая рука, зацепилась за доски, будто плавал кто, нырнул — и наощупь искал, за что схватиться. Миг — и на мостки выбралась девица, полупрозрачная, тонкая, кажется — вот-вот растает. Была она голой, только длинные мокрые волосы к коже липли. Она села, руками о мостки оперлась, ноги — бледные, тонкие, будто костлявые — в воде оставила.
Кася ошатнулась, чуть не упала, заморгала часто-часто.
— Ты кто? — выдохнула она.
Девица рассмеялась, широко открыв рот, показала острые, мелкие щучьи зубки.
— Я — Осока.
Она полуотвернулась и Кася увидела, что вместо спины у нее — дыра, из которой ребра и позвонки торчат. Страшно. Жутко. Больно.
Русалка руку в воду — и достала гребень, который Кася на днях в реку кинула.
— Твой? — спросила она Касю.
— Был мой, — ответила та.
Позади подвывал и рычал Демьян.
— Теперь мой, — сказала русалка. — Хороший. Спасибо, живая ведьма, порадовала.
Она улыбалась, почти скалилась, но Кася почему-то знала — вреда не причинит. Как будто бы этот гребень, брошенный в воду, дал Касе право не бояться.
Она взяла ведро за ручку, подняла. Потом осмелела и сказала русалке:
— Ты же спать должна на дне.
— А здесь течение быстрое, — ответила та и провела гребнем по волосам. — Сны дурные. Ты приходи, когда туман, я тут сижу. Тоскливо.
— А не съешь меня? — сощурилась Кася.
— Тебя — нет, — ответила русалка. — А мужик придет — утяну под лед. Колдуна только не трону, он и так наш.
***
В этот раз Смерть свечи делала, макала нити в растопленный воск. Воском пахло сильно и от этого в горнице стало уютнее. Хороший, добрый, домашний запах.
Но толстые, желтоватые восковые свечи казались Касе пальцами мертвецов.
— Садись, Катаржина, — сказала Смерть.