Страница 11 из 164
Гостей было шестеро: четверо чужаков, Жданка и бабушка Богуслава. Она зашла в дом, опираясь на руку самого старшего из мужчин, сгорбленная, полуслепая, с деревянной клюкой, сделанной из бугристой дубовой палки. Клюку эту сделал ей Томаш много-много лет назад и Богуслава с ней не расставалась.
У Каси заныло сердце: бабушку она любила очень, тосковала по ней.
Богуслава верила и в бога, и в чертей: в домовых, кикимор и леших, она знала множество волшебных сказок и страшных историй, любила их рассказывать, а главное — умела рассказывать так, что сидишь с открытым ртом и не можешь оторваться. Кася в детстве лезла к бабушке, клянчила, расскажи да расскажи, но годы шли, Богуслава слепла все больше, а сказки ее становились страшнее. И будто бы проступала сквозь них злая, жестокая наука: что ни примета — то к беде, и от беды той нигде не спрятаться, ошибся — умрешь, будут тебя черти с двух сторон поджаривать. И вроде слушаешь, и нравится, а нет-нет, да проскользнет в сердце холодный страх, неприятный, странная глухая тоска.
Софью Богуслава не любила, не могла простить сыну, что в его жизни появилась женщина более важная, чем родная мать. Потому и жила отдельно, в крепком доме, под присмотром двух женщин, которым Томаш исправно платил. Кася, любимая внучка, бегала к ней, когда поменьше была, и горько ей было видеть, как Богуслава стареет.
Внизу, у входа, все шло, своим путем. Громкий голос Жданы звучал с хитринкой, как голоса торговцев, зазывающих к своим прилавкам на ярмарке.
— Слыхали мы, что прячете вы товар редкий в доме, а у нас на него есть покупатель!
— Товар и правда редкий, — отвечала Софья степенно и даже тихо, будто не желала растрачивать свой голос на эту игру. — Редкий, не для всех. Не каждому покажем, не всякому отдадим. Покажите вашего купца — и решим, достоин ли он такого товара.
Ждана деланно охнула:
— Вот это да! — возмутилась она. — Где же слыхано, люди добрые, чтобы продавец покупателей перебирал? Может, и нет у вас никакого товара? Дурите головы простачкам, а сами из себя строите невесть что!
— Так если ценный товар каждому посмотреть давать да повертеть, — ответила Софья. — Он однажды возьмет — и попортится. Или я не жена купеческая и не знаю, что не все на прилавок кладут, а кому надо — только тому и показывают?
Они еще какое-то время препирались, споря друг с другом, пока, наконец, Ждана не вытолкнула вперед себя жениха Маржаны.
Из убежища Каси и Милы разглядеть удалось немного: был он среднего роста, молод, хорошо одет. Снял шапку — стало видно русые волосы, короткие, стриженые. Голос звучал по-доброму, и шутки были добрые.
За Маржану стало не так страшно.
Богуслава стояла в стороне и помалкивала. Когда вывели Маржану и все пошли пить чай, клюка ее застучала по доскам. Получалось что-то вроде тук-шорх-шорх, тук-шорх-шорх. Богуслава ходила медленно и осторожно.
Касе показалось, что бабушка обернулась в их сторону и посмотрела, может, услышала дыхание внучек или шорохи их одежд. Но даже если заметила их, то ничего не сказала, прошорхала вслед за остальными.
— Как думаешь, — шепнула Мила. — Бабушка останется ночевать?
Кася пожала плечами.
Они спустились тихонько, постояли у дверей, подслушивая. Пахло вином, пирогами, выпечкой — Маржана прислуживала за столом, красивая и веселая, разносила птичек и коней, которых они с Касей лепили днем. У Каси была припрятана парочка, стащенных из печи, они получились кривенькими и чуть подгорели, гостям не дашь, а вот самим съесть, прячась в комнате — будет правильно.
Кто-то из чужаков, то ли брат, то ли друг жениха, заметил их, посмотрел пристально и подмигнул.
Мила приложила палец к губам, мол, не выдавай, добрый человек, а тот лихо усмехнулся и кивнул.
И отвернулся, притворяясь, что ничего и никого не видел.
А вот матушка, стоило попасться ей на глаза, строго нахмурилась и махнула рукой, мол, идите отсюда, не мешайтесь!
И они, хихикая, убежали сначала наверх, а потом, укутавшись в шубки, по узкой черной лестнице спустились во двор и подслушивали уже под окнами.
II
Завелись у святой Ольги Защитницы однажды чертенята. Казалось бы, откуда черти у святой, а вот взяли — и завелись. Мелкие, чернявые, не больше котят новорожденных. Бегают, суетятся, пищат, воют, днем еще можно терпеть, а как ночь наступят — совсем покоя не дают.
Лезут из-под подушки:
— Ольга, Ольга!
Смотрят из углов:
— Здесь мы, здесь мы!
Только заснет — а они на груди сидят:
— Что снится, что снится?
Намаялась с ними Ольга, сначала спать перестала, потом есть — не до еды было, раз такие дела. Ловила-ловила, да разве их всех переловишь, шустрых таких? Гнала от себя — а те с хохотом бегали и возвращались:
— Не прогонишь, не прогонишь!
Пошла Ольга к старцу-богомолу в далекий скит, а чертенята за ней ползут, по снегу прыгают, как грачики, радуются. Хорошо им, привольно.
Вокруг скита расселись по ветвям, ждут, пока Ольга со старцем наговорится.
Тот послушал ее, покачал головой, велел блюсти строгий пост и молитвы читать — тогда чертенята отстанут.
Шла Ольга назад, молитвы старцевы читала, а чертенята притихли, попрятались по кустам, будто и нет их.
Испугались, значит.
Обрадовалась Ольга. Пост строгий соблюдала, молитву читала, ночью спать ложится — тихо кругом. Только будто бы в стенах да под полом кто-то шуршит, елозит, сребется, не поймешь — чертенята то или мыши.
День прошел, второй, третий, семь дней, вот уже месяц заново народился и разросся, разбух до полнолуния, а Ольга все пост держит и молитву читает.
Под полом и в стенах шуршит — но будто и нет чертенят.
А потом раз Ольга забыла про молитву разок — и они явились, посреди ночи повылазили, волосы Ольги узлами повязали, забегали, засуетились:
— А вот мы, а вот мы!
Так Ольга расплакалась, так горько ей было! Шла по тропке к реке, уже топиться было вздумала, а навстречу ей старуха. Не богомолица нищая, не монахиня черная, не строгая праведница, а просто старуха, каких много где можно встретить. Лицо сморщенное, глаза острые под седыми бровями — смотрят на мир и все видят.
— Ты чего, — говорит, — дочка плачешь-печалишься?
— А вот, — сказала Ольга и рукой за собой махнула.
А там по весенним лужам за ней чертенята бегут, плещутся в грязи, как воробушки, пищат, радуются.
Старуха покачала головой:
— Эк тебя, бедную! И давно так?
— С зимы, матушка.
— И ночью достают?