Страница 12 из 164
— Ночью страшнее, матушка. Спать не дают, волосы путают, пристают, хуже детей малых! То скажи, то расскажи!
— Так ты им и расскажи, — сказала старуха. — А лучше песню спой. Колыбельную, которую знаешь, может, и не одну. А как начнут слушать… — и тут старуха сделала Ольге знак, чтобы та наклонилась, и сказала ей на ухо, что делать. — Запомнила?
— Запомнила, — сказала Ольга и вытерла слезы.
— Вот и делай. Только помни, надо за один раз сделать — во второй не получится уже.
Ольга поблагодарила старуху и не пошла топиться. Вернулась домой. Дождалась вечера — и спать легла, но сама не спит, только вид делает.
Собрались чертенята вокруг, ползут на постель, тормошат подушку, косу Ольгину дергают. Пищат, кричат, болтают о своем, просят:
— Расскажи, что снится, расскажи!
Ольга села на постели, вздохнула, потянулась и говорит:
— А что вам рассказывать? Пищите, спать мешаете — разве ж с вами сны какие увидишь?
Удивились чертенята, замолкли на миг — так тихо стало, что Ольга свое сердце услышала, как оно в груди гулко бухает: тук, тук, тук.
— Ладно, — сказала Ольга. — Будь по вашему. Снов не расскажу, но спою колыбельную. Только вы слушайте, не мешайте!
Чертенята в ладоши захлопали радостно, забегали, а Ольга запела. Одну песню спела — вторую завела. А пока пела — чертенята слушали, притихли даже, присели все. Поет Ольга, а сама шелковой лентой чертенятам хвосты вяжет: один взяла, второй поймала, по углам со свечой горящей прошлась, не переставая петь, и оттуда чертенят вытащила. Много их, тьма тьмущая, пальцев не хватит, чтобы пересчитать. Ни одного Ольга не пропустила, кого нашла — всем хвосты завязала, взяла связку в руку — и бросила в огонь.
И перестала петь.
— Отправляйтесь, — говорит, — откуда пришли, в царство огненное, а меня не трогайте!
Так и избавилась от чертенят.
Но, говорят, одного забыла — он под подушкой Ольгиной прятался, тихий, маленький. Увидел, что она с другими сделала, и еще больше затихарился. С тех пор, бывает, нет-нет, да нападет на Ольгу черная ночная дума, та, от которой ворочается она, мается, заснуть не может — все о чертенятах думает, да о доле своей тяжелой, да о том, как время течет, как жизнь летит — быстрее, чем ласточка по весне. И что в жизни той горя много, а радости мало, и чем дальше, тем страшнее становится.
То под подушкой у нее чертененок ворочается, плачет по братьям, к ним хочет — а не может попасть. Так они с Ольгой вместе мучаются, а потом засыпают.
***
Бабушка Богуслава осталась ночевать, а Кася вызвалась ей прислуживать. Не Маржанку же просить? Она и так устала и от волнения, и от хлопот. А Мила с бабушкой не сильно-то ладила в последние годы: царапало ее, что Богуслава с ней одной слишком строга, многого требует и всем недовольна. Вот Кася и решила, что от нее не убудет. И развлечет, и позаботится, и к ней Богуслава ласковей будет, чем к старшим сестрам.
Бабушка устраивалась долго, ворочалась на лавке, просила то воды, то подогретого молока, а до того — молилась иконе, которую принесла сама с собой. То был лик святой Серафины-мученицы, седой слепой старухи, высохшей, как мертвец. Касю он пугал, а история Серафины, блуждающей по темному лесу без глаз, пугала еще больше. Глаза-то ей за грехи божьи птицы выклевали, вот и ходила Серафина по миру, пока не смирила гордыню и не стала перед богом чиста.
Кася помогла бабушке снять верхнее платье, расплела и расчесала ей волосы, заплела новую косу — седые пряди были послушными, мягкими, все еще густыми. От бабушки пахло вином и ладаном, травами и сладковатым, неприятным старушечьим запахом.
Богуслава перед сном говорила мало. Было от того неловко, аж до холода в животе. Кася чувствовала себя рядом с молчаливой бабушкой, как маленькая неумеха, которая не знает, что делать. Хуже даже, чем в доме Оксаны: там-то с ней была Ясна, да и сама Оксана нашла, чем время занять, а тут лежишь в полутьме, слушаешь молитвы, смотришь, как горит в красной стеклянной лампадке душистое масло — и боишься пошевелиться.
Лампадку бабушка оставила гореть и дальше.
Кася принесла Богуславе теплое одеяло и села переплетать собственную косу.
В отблесках пламени лик Серафины был еще строже, глаза ее будто бы следили за Касей из угла.
Все-то эти слепые глаза видели, все-то Серафина знала — так рассказывали. Не вернул ей бог зрение человеческое, но дал другое, истинное, то, от которого ничему не укрыться. С тех пор святая Серафина видела суть всего живого и мертвого, потому Богуслава, сама слепая, ее и почитала.
Руки Каси стали вдруг непослушными, а воздух в спаленке тяжелым. Масляный дух повис в нем, казалось, к коже прилипало, и очень хотелось выбежать на улицу, вдохнуть морозного воздуха и снегом умыться.
— Говорят, Катаржина, ты тоже у нас сосватанная, — сказала вдруг бабушка.
Она лежала на боку, положив под щеку морщинистые ладони, и смотрела на Касю — в сторону Каси. Глаза поблескивали, будто слезились. Кася думала: а что там, перед бабушкиным взором? Темнота? Или размытые тени?
Кася однажды на спор просидела в подполе полдня, а потом вышла — и стояла, пытаясь заново привыкнуть к тому, что что-то видит.
Замерзла тогда страшно.
— Кто говорит? — спросила она.
— А всякие, — ответила бабушка.
— Много они знают.
Тихо было очень, слышно, как поскрипывает дом, как потрескивает масло в лампадке. Кася с ногами забралась на лавку и сжалась под одеялом. Спать не хотелось, хотелось к Маржане под бок и послушать, что расскажет. Узнать, что чувствует. Утешить, если потребуется.
Хотя Маржанке-то что утешение? Один раз Кася видела, чтобы старшая сестра плакала, и то было давно.
Бабушка заворочалась, вздохнула.
— Я была как ты — тоже гадала, — сказала вдруг она. — И на воске гадала, и в церкви слушала. Весело нам было.
Она закашлялась, и Кася подскочила, чтобы подать чашку с травяным отваром. Бабушка пила его зимой, говорила, что от него меньше ломит кости, меньше тяжести в груди становится, и сны легче, и спится слаще. Кася попробовала, любопытно же! Отвар оказался горьким, отдавал анисом, невкусно.
Все полезное, говорят, невкусно.
— Весело нам было, — продолжила бабушка. — Пока однажды не встретили женщину, которая гадала на зеркале. Знаешь, как гадают на зеркале, Катаржина? — она повернула лицо к внучке.
— Да, — ответила Кася. — Слышала. Агнеша рассказывала…