Страница 10 из 164
Мила посмотрела на нее — с какой-то трепетной почти надеждой, прикусила губу, не зная, что сказать.
Агнеша запнулась на миг.
— А вдруг…
— Ой, ну вас! — сказала Кася, вставая с лавки. — Они когда придут еще… Разве не учил нас батюшка, что все это — чушь, которую придумывают, чтобы людей стращать?
Агнеша нахмурила брови и хотела что-то возразить, но не успела: Кася вынырнула за порог и прикрыла за собой дверь, чтобы тепло не выходило.
Им бы и правда сидеть потише, чтобы не мешаться, не подвернуться под руку невовремя. А то сватовство — такое дело, что не так пойдет — все сломается, слухи поползут, задуманное расстроится. Люди всякое говорили, и про сглаз, и про дурные слова, которые нельзя произносить в доме, куда едут сваты, и про то, как вот одна девица нарушила правила — и сговор-то состоялся, а свадьба — нет. Томаш действительно все это считал брехней и дозволял, кажется, как игру, не более, а Кася и рада бы думать, как батюшка, но все равно было боязно сделать что-то не то. Стать повинной в том, что Маржанкина судьба испортится.
Но увидеть сестрицу хотелось очень.
***
В горнице никого не оказалось и Кася спустилась вниз. Туда, где обычно принимали гостей.
У Томаша в доме была большая столовая, разделенная перегородкой надвое: так вся хозяйственная суета оказывалась скрыта от глаз тех, кто сидел за столом. Было это по-новому, но удобно.
Беленый печной бок отдавал тепло, на стенах висели расшитые девочками скатерки, за перегородкой Ясна с Маржаной переговаривались, едва не ссорились. Кася проскользнула мышью через столовую и остановилась.
Маржана с Ясной пекли угощение к чаю.
Ясна не скупилась на советы, стояла над душой.
— Ну кто так муку просеивает? Ее нужно бережно, с уважением! Да не тряси ты так сито, горюшко мое!
Она отчего-то вдруг забыла, что не со своей дочерью говорит и не с девкой-помощницей, которую нужно наставлять, чтобы был толк, а с хозяйской дочкой, да еще и со старшей.
Кася хорошо знала Маржану и понимала, что та терпит из последних сил. И то — потому лишь, что волнуется. Не будь этих сватов дурацких, Маржанка бы поставила Ясну на место, не посмотрела бы, что та годится ей в тетушки и что вытирала ей детские сопли. И ей, и Миле, и Касе.
Сказала бы, мол, ну, раз лучше знаешь — сама делай!
И гордо ушла бы, тряхнув косой.
Но сейчас Маржана стояла, закусив губу и сморщив нос, будто бы собиралась заплакать, молчала и делала, что велят.
— Давайте я помогу! — Кася подвязала волосы платочком, который тут же на стене висел, и набросила фартук.
— Катаржина! — Ясна схватилась за сердце. — Напугала!
Маржана поставила сито и стряхнула с рук муку. А потом поправила волосы: коса растрепаться успела и прядки лезли в глаза. На лбу осталась белая мучная полоса.
— Ты что тут делаешь? — спросила она.
— Скучно стало.
Ясна уперла руки в бока и посмотрела на них, щурясь.
— Ладно, — сказала она. — Понятно все с вами.
— Ты иди, Ясна, отдохни, — деловито велела Кася, схватила служанку за плечи и развернула к выходу. — Я прослежу.
— Ты-то проследишь, еще бы, — Ясна коротко рассмеялась. — Ой, девки, хитрые вы, конечно. Приду проверю! И спуску сестре не давай, Катаржина! Пусть сама все! Как положено!
— Сама! Как положено! — передразнила Кася, когда Ясна была уже за перегородкой, и закатила глаза.
Они с Маржаной рассмеялись, обнялись и вернулись к работе. О сватах не говорили, перешучивались, посмеивались над Ясной, без которой дело и правда лучше пошло, болтали о всяком, о погоде, о том, как устали уже от зимнего холода и скорее бы весна. Маржанка вздумала было петь, но закашлялась и замолчала.
— Волнуешься? — спросила Кася, заглядывая сестре в глаза.
— Очень! — та повела плечами, как если бы мерзла. — А не должна.
Кася фыркнула.
— С чего бы не должна? Правило такое?
— А чего мне волноваться? — Маржана разрезала ножом тесто на кусочки с ладонь и взяла один: размять и слепить из него лошадку. Или козочку. Или птичку. Как мысль пойдет. — Сговор давно был, все согласны, я тоже согласная, жених хороший, семья добрая, недалеко от вас буду…
— А все равно боязно?
— И еще как! — Маржана покосилась на дверной проем. — Ждану еще терпеть, — она покривилась. — Не люблю ее. Злая она тетка, хваткая и хитрая. Я просила отца, чтобы другую сваху пригласил, но со Жданой ссориться — себе дороже. Будет вечером ходить, языком трепать по делу и не по делу, неприятно.
Кася обняла сестру со спины и уткнулась носом ей в косу. От Маржаны пахло пряностями, маслом, потом и травяным мылом.
С мыла, которое варила бабка Богуслава, их отец однажды начал торговлю и долго возил его из города в город с другими товарами. Пока бабушка не ослепла. Придет ли она сегодня? Должна! И по правилам должна, и сватовство старшей внучки не пропустит. Ждана ее точно позовет, напомнит, а, может, сама же и приведет.
Кася потерлась носом о сестрицину рубаху.
— Брысь, — сказала Маржана строго. — Не лезь под руку! А то и тебя в муке извожу всю!
В ответ Кася шлепнула ладонью по доске, на которой была насыпана горка муки, а потом этой же ладонью дотронулась до своей щеки.
Угощение удалось, не подгорело.
Кася с Маржаной сели у печи прямо на пол, взявшись за руки, и сидели так, думая каждая о своем. Так их и нашла матушка — зашла, посмотрела сверху вниз, покачала головой и велела идти умыться и причесаться.
Ругать не стала.
***
Дни стали длиннее, и ожидание гостей затянулось — они должны были прийти вместе с темнотой. Таяла на западе алая лента заката, истончалась, зажигались звезды в темнеющем небе, крепчал мороз. Луна еще не взошла, да и не собиралась, видимо, и когда стало совсем темно — постучали в ворота.
Агнеша уже давно ушла, Маржанка, умытая и причесанная, в новом наряде, сидела у матушки, а Кася с Милой спрятались на лестнице, мерзли в холодном углу, кутались в платки, но слушали внимательно — кто там внизу ходит, и что говорят. От входа тянуло густым, дымным холодом, свежестью зимней ночи. Касе на миг показалось, что снова настали Святки с их жутковатым волшебством, а внизу — не сваты Маржанкины, а ряженые пришли.
Хотя эти тоже притворяются кем-то другим, и на голове у Жданки-свахи красная рогатая кичка с бубенцами, чем не ряженые!