Страница 9 из 164
— Боюсь, — ответила Маржана, сосредоточенно нанизывая бусины на иглу. — Ужасно боюсь. А вдруг сговора не будет? Напридумываем тут статного красавчика, а он низкий и косой. И ходит, как дед, ногами шаркает, — она говорила намеренно спокойно, почти важно, Мила прыснула и прикрыла рот ладонью: Ясна сидела за дверью на лавке, чинила что-то и ворчала, когда хозяйские дочери вдруг начинали слишком громко смеяться или злословить. — Как старик Рыца.
— Или, может, матушка его избаловала, под крылышком кровиночку держала, пока усы расти не начали, — подхватила Мила ехидно. — И он такой пухлощекий, нежный, как шелковая подушка, пухом набитая, матушкин птенчик, батюшкин ягненок.
— Фу, — сказала Маржана.
— Или худой, как тростиночка, — сказала Кася задумчиво. — Плюнешь — и согнется. И ручки тонкие, и пальцы что веточки, и сам весь в шелках, и нос ото всех воротит.
— И пахнет от него розовым маслом, а не человеком.
— И смотрит поверх тебя, и перстни на пальцах сверкают, сами тяжелые, чтобы ветер молодца не унес!
— Тяжелее серебряной ложки в руках ничего не держал…
— Да и ту уронил, до рта не донес!
Маржана отложила шитье и посмотрела на сестер строго.
— Ну-ка, хватит! — твердо сказала она. — Я пошутила, а вы подхватили, раскудахтались.
Кася пристыженно замолчала. Мила напротив — лихо подняла бровь, проворчала что-то себе под нос и вышла из горницы — сказала, что замерзла и хочет погреться у печного бока.
Кася видела, как сестру задевало, что Маржанка молчала о сговоре, не сказала им сразу, а теперь еще держала в тайне подробности. А если бы рассказала — так Мила бы однажды разнесла по всему Старореченску и про сам сговор, и про жениха. Мила была хорошая, но болтливая без меры — и не со зла, а потому что нрав такой: птички поют, Мила нет-нет, да проболтается, ойкнет и покраснеет от стыда.
Маржана снова вздохнула и вернулась к шитью. Она затянула песню — грустную, зимнюю, и Кася, пусть не сразу, ее подхватила.
***
Сваты приехали скоро, из Торжка, остановились в избе у Жданки-свахи, переночевали с дороги и с утра уже чудили: бродили вокруг дома, заглядывали за забор, перехватили Ясну, пока та шла до торговых рядов, спрашивали про семью Томаша. Заходили соседи, Софья встречала их и выпроваживала побыстрее — дел было много, не до соседей. Маржана с утра ушла в матушкину горницу и сидела там, а Касю с Милой туда не пускали.
Агнеша забежала, как договаривались накануне, принесла с собой корзинку с шитьем, уличный холод и запах смолистого дыма. Глаза у нее горели любопытством.
— К нам дядька пришел, — сказала она громким шепотом. — Про Маржану расспрашивал. И родителей, и братьев, и меня.
— Что за дядька? — быстро спросила Мила.
Они рукодельничали в девичьей, сидели притихшие, как напуганные зайчата, и работа не ладилась. То нити запутаются, то бусина с иглы соскочит, то просто зацепятся слова друг за друга — и начнется болтовня ни о чем, такая, чтобы притушить беспокойство.
Агнеша еще больше этого беспокойства принесла. Мила аж шитье в сторону отбросила и больше не делала вид, что чем-то занята.
Кася продолжила вышивать: узор был простой, неровность ее стежков не бросалась в глаза, руки сами делали нужное. Лучше было бы пойти вниз, к печи, помогать Ясне с угощением. Вот уж что хорошо у Каси выходило, так это готовка: хлеб получался пышным, каша рассыпчатой, пряности в мясо она умела добавлять так, что батюшка глаза прикрывал, почуяв запах, и нахваливал дочкину стряпню. Говорил, мол, Кася из чего угодно обед состряпает, хоть из сухарей, хоть из сорняков с корешками.
А еще это успокаивало: вымешивать тесто, чувствовать под пальцами упругое сопротивление, счищать с овощей кожуру, выбирать пряности из матушкиных запасов. Касе нравились запахи готовки, нравилась эта возня, пусть приходилось потом мыть руки, вычищать из-под ногтей тесто и лоб весь был в муке, и фартук не спасал, поэтому готовила Кася в старом сарафане, чтобы не жалко.
Сегодня Ясна ее не пустила помогать — нельзя. Маржанка должна готовить будущей семье.
— Дядька такой, богатый, — Агнеша трещала, как сорока. — Ну, то есть, одет он по-простому, но держит себя иначе. И сапоги справные, и одежка новая, шапка на меху. Вроде добрый…
— Добрый — это хорошо, — сказала Мила. — Один был? Или с провожатыми?
— Один! Зашел как бы между прочим, а мои ему чарку вынесли.
Агнеша немного успокоилась, уже не тараторила, отвлекаясь то туда, то сюда.
— Я как все поняла, платок на голову, корзинку в руки — и за ворота, а там… А там чужаки гуляют. Выглядывают что-то. И с ними Ждана ходит, улыбается.
Кася знала Ждану и побаивалась: у главной городской свахи взгляд был недобрый, смотрит на тебя — а ты как товар на прилавке, за который сейчас торговаться будет. Вроде бы так и надо, она на то и сваха, чтобы знать цену каждой своей сделке, а все равно — неприятно, как в липкое наступил.
У Жданы были серьги из золота и цепкие пальцы, и улыбка, как у цыганки на ярмарке, широкая, открывала зубы — крепкие, белые. Ждана носила пестрые шали, яркие сарафаны, а еще, говорят, привечала пару молодцев у себя — но про то шептали за глаза, тихонько, а то услышит еще. Кому надо со свахой ссориться? Муж у нее был, конечно, худой, сутулый, похожий на ощипанного гуся. Игнат то ли болел, то ли просто был безвольным — иногда про него забывали, а одной зимой вообще решили, что умер Игнат тихонько, и удивились, когда по весне он сидел у ворот дома и щурился на яркое солнце.
— Я подсмотрела, — сказала Агнеша, разматывая клубок шелковых ниток. — У Жданиного забора сани богатые стоят. Тут уж с толку не собьешь простеньким тулупом, там кони такие — ух! И все резное! И бубенцы красивые, блестят!
Кася думала: а как там Маржана? Волнуется? Не падает ли у нее из рук все, за что ни возьмется? Да нет, быть такого не может! Кася пыталась представить Маржанку встревоженной, по-настоящему печальной — и не могла. Сестра всегда была — строгая, сдержанная, как река подо льдом.
— Маржану бы проведать, — Мила будто бы угадала Касины мысли.
Она сидела, вжав голову в плечи, как нахохлившийся воробушек, совсем на себя непохожая. Волновалась.
— Так нельзя, — сказала Агнеша. — Ей не до вас. И примета плохая.
Мила вздохнула и покачала головой. Старшие сестры Агнеши уже вышли замуж — она знала, о чем говорит.
— Я могу, — сказала Кася. — Проберусь в горницу к матушке, скажу, что оставила нужные бусины. Посмотрю одним глазком, там ли Маржана. Это же не запрещено?