Страница 43 из 70
Асфальтированная дорожка тянулась над футбольным полем в котловане до более сильного склона, уходящего к Москве-реке. Слева зеленела горка. Платон взял её под руку, и они пошли вниз по изгибу.
— Двадцать пятого апреля, в пятницу, сбежал в компании Вовы и трёх других сорванцов из детского сада в цирк у дома тридцать на Ленинском проспекте. Девочка Маша заявила мне и нянечке о приезде цирка-шапито за дом тридцать по Ленинскому проспекту. Пятеро мальчиков вызвались узнавать цену билетов и увидеть медведя. Меня насилу удар не хватил. Я бежала за ними со всех ног, представляя, как их разорвал на куски медведь. Давай не будем об этом, а то я переволновалась, не хочу об этом говорить. Спроси, если хочешь, у вашего Вовы или Егора. Марью Тимофеевну жалко, а то депремируют и с работы выгонят. Или их всех попросят уйти. Куда мы без детского сада и Марьи Тимофеевны?
К колесу обозрения в парке они подошли порядком уставшие. Алёна пошла в кассу за билетами, а Платон встал с Егором в очередь. Колесо обозрения поднималось вверх сначала медленно и невысоко, а потом всё выше и выше — на последнем вираже у посетителей захватывало дух.
Контроллер пробил билет, Платон с мальчиком пристегнулись в ожидании взлёта. Платон спросил у безрадостного мальчика:
— Твоя мама сказала мне, что ты и Вова набедокурили. Воспитательнице могут лишить зарплаты. Не расскажешь, в чём суть?
— Как бы сказал дедушка Иван, я наломал кучу хловоста и двов. Мама заплетила ему что-то говолить, — горестно вздохнул Егор. Колесо тронулось. — Вова нам лассказал о цилке шапито. Что он как шатёл. Ты когда-нибудь ходил в цилк, Платон?
— Да, Егор. С кем ты сбегал? С Вовой, а ещё с кем?
— Пошли я, Вова, Паша, Федя и Никита. Вова сказал, чтобы в цилк сходить, нужно купить билет, но в цилке можно увидеть диковинных звелей, котолые показывают фокусы. Даже медведя, про котолого мне бабушка сказки читала. Я хотел посмотлеть на медведя хоть глазком. Узнать цену билета. Мама нас встлетила на облатном пути. Умоляла Малью Тимофеевну нас плостить. Заступалась за воспитательницу перед директором.
— Очень тебя мама дома ругала?
Егор ниже опустил голову:
— Мама мне сказала, что папа бы меня выполол, я бы на попу не сел. Я бессовестный, не уважаю ни её, ни дедушку с бабушкой. Они мне сто ваз говолили слушать воспитательницу. Сбежать — очень большой плоступок. Ласскажи она дедушке Ивану о событии, он никогда не полавит. Мама бабушке Ларисе лассказала, какой я гелой. Они подумать не могли, что я бегунок, которого могут из детского сада выгнать, а Марью Тимофеевну уволить. Я очень хотел посмотреть, что такое шатёл и живого медведя. Я люблю маму, дедушку, бабушку. Плавда! Я думал, мы быстло вернёмся. Вова знает тысячи и научился складывать! Бабушка Лариса сказала, надо поплосить у мамы площения. Я лишь лазок приходил к маме в гости, но в комнате с балконом тогда была холодлыга! В ванной я иглал с уточкой Кляка Лапчатого и его помощником Зигзагом МакКляком. Мама испекла пиццу с ананасом, которую ел мой друг Паша! Лимон цвёл. Мой папа погиб за Лоссию, а я ласслоил маму! Она посетовала, почему я не улазумел ей позвонить? Она же меня учила набирать номел. Я об этом не подумал: я очень хотел пойти с Вовой в цилк! Платон, верно, я никогда не попаду в цилк. Я не достоин в него ходить, — Егор в конец опечалился.
— Знаешь, — сказал Платон, — порой очень тяжело признавать свои ошибки. Но ещё сложнее в них раскаяться, извиниться и их исправить. Давай ты попросишь у мамы прощения и больше так не делай. А то она права: вас могла задавить машина или обидеть посторонний человек. Сбегать из детского сада очень плохо. Вы подвели воспитательницу, а она за вас ответственна. Воспитательницу могут лишить зарплаты, а на что она будет жить? Ежемесячно она рассчитывает на свою зарплату. Если ты попросишь у мамы прощения и поклянёшься, что больше так делать не будешь, я смогу убедить твою маму сходить со мной и с тобой в цирк. Но только если ты, Егор, сбегать больше не будешь. Я окажусь перед твоей мамой не в благонадёжном виде. А я хочу предложить ей выйти за меня замуж, чтобы быть твоим папой.
— Ооо, мне очень нужен папа. Ты думаешь, мама захочет меня плостить после моего поступка? Ты сможешь её уговолить пойти с нами в цилк-шатёр?
— Давай скрепим клятву на мизинчиках: ты извинишься и не будешь никуда сбегать, а у меня всё получится, — Егор сцепил мизинец с Платоном, воспрял духом и спросил:
— Ты можешь дотянуться до потолка?
— Зачем мне это делать?
— Пашин папа плобовал.
— Давай не будем ничего пробовать, — Платон улыбнулся. — Размахивать ногами и руками нельзя, вставать ногами на сиденье нельзя, садиться на подлокотники нельзя, нарушать фиксацию поручня нельзя. Твоя мама предупреждала меня не раскачиваться и не портить нервы инструктору по технике безопасности. Она сжалилась над нами под мою ответственность. Она нас больше никуда не отпустит, если мы дружно что-нибудь нарушим. Тебе придётся слёзно просить прощения. Зато мы можем попробовать посмотреть на пруд парка и кроны деревьев.
— О, мы это можем! Ты плав. Дедушка Иван сказал, если я хочу где-нибудь полетать, мне надо узнать о технике безопасности и её чтить. Потому что для мамы она как святые угодники и пресвятые Мария и Иосиф вместе взятые.
Покатавшись десять минут и ещё десять минут дороги на плечах у Платона, они зашли в кафе «Зимний сад», где Алёна застолбила им столик у окна. В помещении играла испанская песня. За столиком сидела обворожительная женщина с высоким хвостом и розовыми щеками. Она закатила коляску под стол. Большие распахнутые глаза в сочетании с белым кашемиром крупной вязки с голубым узором приковывали к ней мужские взгляды. На её шее висела тонкая золотая цепочка, а в ушах — серьги конго, выложенные сверкающими бриллиантовыми дугами. От её женственного вида Платону захотелось её спрятать. Пуховик она накинула на стул напротив. Из отгороженной сеткой детской комнаты в кафе доносился визг детей.
Алёна рассматривала украшенное остролистом желто-оранжевое пластмассовое меню. Егора разрывало от желания извиниться перед мамой. Он закричал:
— Мама! Я очень виноват. Я не хотел тебя обижать и Марью Тимофеевну не хотел! Я не хочу, чтобы ты расстраивалась в мой день рождения! Извини меня, пожалуйста. Я больше не буду уходить из детского сада без спроса! — Его голос дрожал от искреннего раскаяния.
Она наградила Платона тёплым взглядом. Её лицо осветилось.