Страница 125 из 225
— Конечно, нет! — учитель вскинул брови. — Только те, в ком совести ни на грош, примкнули к ним. Человек с искрой божьей в душе в такие игры не играет.
— Так отчего же они молчат? — Алексей нахмурился. Он чувствовал, что истина уже где-то рядом.
Наставник бессильно вздохнул: — Оттого, что после того памятного бунта, когда сотни чиновников вышли на площадь с протестом, государь отвернулся от ученых людей. Он стал карать «глашатаев» с лютой жестокостью. И когда остальные увидели, как ломают хребты самым стойким, они замолкли, точно рыбы. Кто же посмеет пойти против Сухорукова, зная, что за его спиной стоит… высочайшее доверие государя?
— Доверие государя… — медленно повторил Алексей и замолчал.
Эти слова подействовали на наставника как удар громом. Он замер, точно изваяние. Воздух в комнате словно застыл, и даже пламя лампы внезапно задрожало и притухло, погружая их в зловещие сумерки.
Алексей попал в самую точку: бороться с министром — это одно, а идти против воли самого царя — совсем другое.
В полумраке школы тусклый свет лампы ложился на лицо учителя. Он был человеком незаурядного ума и, конечно, мгновенно считал подтекст слов Алексея. Пережив первый шок, он порывался было опровергнуть эту крамольную мысль, но, как ни мучился, не мог подобрать достойных слов.
Старик сидел неподвижно, и тени на его лице сменяли друг друга: сначала растерянность, затем мучительная боль, колебание и, наконец, ледяная решимость. Прошло немало времени, прежде чем Алексей услышал его негромкий, размеренный голос: — Государь наш — монарх святой и мудрый. Он лишь временно ослеплен коварными временщиками, кои замутили чистую воду государственного правления. Стоит Его Величеству узреть истинное лицо старого лиса Сухорукова, как он немедью искоренит зло и вернет державу на праведный путь.
Алексей в это «ослепление» не верил ни на грош. Имея под рукой верных опричников из Тайного приказа, кои проникают всюду, государь, небось, точно знает, сколько рубах в сундуке у Сухорукова и сколько раз за ночь его сынок в кабаках буянит.
Юноша давно уже пытался разгадать натуру своего будущего «главного начальника». Еще когда нынешний царь, будучи лишь племянником покойного государя, взошел на престол, он не побоялся вступить в схватку с могущественным канцлером Лазаревым, который и возвел его на трон. В одиночку он противостоял всему Сенату в споре о «Великом чине» и за несколько лет прибрал к рукам абсолютную, безраздельную власть.
Спор о Великом чине: исторический конфликт, в котором император вопреки воле чиновников настоял на присвоении высокого титула своим покойным родителям, что позволило ему утвердить личную власть над госаппаратом.
Алексей был твердо убежден: называть такого правителя глупым или слабым — значит совершать роковую ошибку. Царь был мастером интриги и терпения. Он держал при себе Сухорукова лишь потому, что тот был удобен и полезен. И пока не найдется кто-то еще более покорный и сметливый, монарх будет терпеть этого «старого волка».
Но главное, что понял Алексей: этот государь был до мозга костей чертовски эгоистичен. Будь иначе, разве стал бы он десятилетиями не выходить к народу, запершись в покоях и тратя все силы и время на поиски призрачного эликсира бессмертия? Сам царь говаривал: «Я творю сие в посте и молитве, дабы вымолить благоденствие для подданных». Алексей же про себя усмехался: «Ты просто смекнул, что быть самодержцем — сладко, а вечным самодержцем — еще слаще. Вот и хочешь просидеть на троне тысячу лет, не давая места ни сыновьям, ни внукам».
Юноша уже подбирал слова, готовясь к самому дерзкому и опасному разговору в своей жизни — он хотел сорвать покровы с этой тайны и удержать наставника от поездки в столицу. Он был готов рискнуть, зная, что такой благородный муж, как учитель, никогда не выдаст их беседу.
— Наставник, неужто вы не задумывались… ведь когда-то… — начал он.
Но не успел Алексей договорить, как учитель резким жестом оборвал его и тихо, но властно прикрикнул: — У стен есть уши!
Алексей вздрогнул. Холодное слово «Тайный приказ» пронеслось в голове, и спина мгновенно стала влажной от пота. Он тут же прикусил язык.
Наставник некоторое время сидел, опустив голову, а когда поднял взор, лицо его было безмятежным и спокойным. Он заговорил медленно: — Твои думы могут быть правдой, а могут — кривдой. Но я не желаю их слушать. Государь для подданного — что отец для сына. Отца не выбирают, и сын всегда должен быть на стороне родителя. И если отец впал в заблуждение, долг сына — вовремя подать голос и предостеречь его, дабы тот вернулся на стезю истины. Сын не должен искать выгоды и тихой гавани, забывая о своем долге.
Он встал, и в его осанке читалась непоколебимая, почти пугающая решимость. Слова его врезались в самую душу Алексея: — И если отец поначалу не поймет помыслов сына и в гневе накажет его — я приму это со смирением. Если же для того, чтобы глаза отца открылись, потребуется моя жизнь… что ж, пусть я буду первым, кто ее отдаст.
Сказав это, он махнул рукой и вышел, не взяв с собой ни единой вещи. С высоко поднятой головой, чистый душой и помыслами, он широким шагом покинул школу. Алексей остался сидеть в полном одиночестве, пока первые лучи рассвета не озарили класс. Лишь тогда он медленно поднялся, прижал к груди стопку экзаменационных образцов и побрел в противоположную сторону.
Алексей прекрасно понимал: его жизненный путь и путь учителя расходятся в разные стороны. Но он также осознавал, что его собственная судьба теперь навсегда отмечена печатью этого человека. Связь, превзошедшая кровное родство, навеки соединила двух людей с полярными взглядами на мир — связь, которую не разорвать и через тысячу лет.
Спустя пять дней учитель с супругой и младшими сыновьями отправились в путь. Они отчаливали от пристани, чтобы по Великому каналу держать путь на север, в самое сердце империи — в Петербург.
Проводить учителя пришли все ученики, и Алексей был среди них. Облаченный в простой белый кафтан, с холодным и отрешенным лицом, он со стороны наблюдал за сценами прощания. Он не рыдал в голос, как младшие мальчишки, и не рассыпался в дежурных пожеланиях «доброго пути» и «мягкой посадки», как старшие. Он казался чужаком, хранящим гробовое молчание посреди общего шума.
Кое-кто из учеников бросал на него косые взгляды, шепчась: «Видать, воротит нос оттого, что наставник в опричники пошел. Боится, как бы тень на его репутацию не пала». Были и такие, кто втайне злорадствовал.