Корсаков. Тетралогия

Глава 7

Утро было крайне тихим. Словно даже напольные часы оценили перемены в доме и потому тикали не так громко, как обычно.

Несколько секунд я потратил, разглядывая потолок своей комнаты. Это был первый день, когда я не потянулся к будильнику, чтобы отключить его раньше срока. Матушка вчера ушла к себе досыпать, и я пока не знал, какие решения она примет после этой ночи, но достаточно понимал, чтобы уверенно заявить: от службы меня никто не освободит, а значит, после завтрака я поеду в корпус целителей и буду работать, как положено.

Скинув одеяло, я дотянулся до будильника и накрыл его рукой прежде, чем трель разлетелась по спальне. Механизм отключился, успев только тихонько звякнуть. Я вздохнул и, потерев лицо руками, направился в ванную.

Дар делал меня значительно устойчивее, чем простецы. Но это не значило, что я могу не спать вовсе. Просто для здорового сна требовалось меньше времени. И мне его сегодня не хватило – слишком поздно мы разошлись по комнатам.

Водя бритвой по лицу, я обратил внимание на собственные глаза. Потемневшие немного от усталости, чуть глубже залёгшие. Ничего смертельного или даже вызывающего у постороннего человека ассоциации с тревогой. Но я видел, что ночь не далась легко.

Одевшись сразу в форму, я спустился на завтрак. В столовой уже всё было накрыто, матушка сидела во главе стола, и с первого взгляда могло показаться, что ничего не изменилось. Она всё так же листала отчёты корпуса, всё так же хмурила брови при этом.

– Доброе утро, матушка, – первым поздоровался я, проходя к своему месту.

Анастасия Александровна оторвалась от телефона, положила устройство экраном вниз на столешницу… И улыбнулась. Возможно, впервые за двадцать лет по‑настоящему. Эта улыбка словно сошла с фотографий её молодости, когда матушка ещё была просто девицей Корсаковой и не возглавляла собственную семью.

И глядя на неё, я вдруг осознал, почему она вообще стала претенденткой на трон.

Матушка и без того была красива, я это всегда признавал. Не только потому, что был её сыном, но и как мужчина, проживший целую жизнь, прежде чем явиться на свет во второй раз. Но эта улыбка, такая живая и обжигающая своей внутренней силой, могла разить мужчин наповал штабелями.

– Утра доброго, Ванечка, – произнесла она куда мягче, чем я привык слышать. – Как спалось?

– Теперь уже прекрасно, – ответил я. – Как ты себя чувствуешь?

Она пожала плечами, и я вновь отметил, что жестов матушка стала показывать значительно больше. Раньше глава рода Корсаковых не была зажатой, скорее, собранной и всегда готовой ответить на любой удар. А теперь она распустила напряжённую пружину. Не исчезли ни двадцать прожитых под воздействием лет, ни характер, просто она позволила себе больше, чем прежде.

– Странно, – призналась матушка. – Как будто я двадцать лет прожила, глядя на собственную жизнь из‑за толстого грязного стекла. А теперь его не просто протёрли, а убрали.

Я молчал, позволяя ей продолжить, и она так и сделала:

– Мне понадобится время, чтобы всё переосмыслить заново, – чуть тише проговорила Анастасия Александровна, вновь становясь не просто женщиной, а главой рода Корсаковых. – И до тех пор никому не следует знать, что воздействие было убрано. Шереметевы сейчас всё ещё на коне, и в отсутствие Долгоруковых обязательно попытаются укрепиться. Лопухины пока что будут вне игры, и главное от них мы получили – они вернули мне меня.

– Ты не хочешь мстить, – кивнул я.

– Ваня, я не дурочка, чтобы с шашкой наголо кидаться на врагов, – холодно усмехнулась она. – Высший свет так вообще не работает. Как только начинается насилие, ты уже проиграл. Потому что расплата всё равно наступит. Ни одна кровная месть не может пройти бесследно для Российской империи, а значит, мы подставим себя, если начнём глупо резать всех, кто двадцать лет держал меня под замком.

Я хмыкнул в ответ, но спорить не стал. В этот самый момент в столовую вошла Катя. Сестра уже была причёсана, накрашена и одета не в домашнее платье, а в наряд для прогулки. Ничего вызывающего, но с первого взгляда становилось ясно: сестра намерена поражать своей красотой.

– Доброе утро! – бодро поздоровалась она.

На миг лицо матушки дрогнуло, но она удержала голос. И всё же сейчас он прозвучал гораздо мягче, чем прежде. Потому что имя дочери больше не причиняло ей боль.

– Утро, Катенька, – произнесла она, и наш маленький рыжий огонёк сбилась с шага.

– Мама?

В этом вопросе было столько удивления, надежды и отчаяния маленькой девочки, которую собственная мать никогда не подпускала достаточно близко. Да, матушка никогда не показывала, что ей больно от одного имени дочери. Окружала её заботой, но между ними двумя всегда оставалась незримая преграда.

И теперь она исчезла.

– Ваня снял влияние Лопухиных? – воскликнула Катя, мгновенно уловив суть изменений.

– Да, – не стала поправлять её матушка. – И теперь вы оба будете видеть не совсем ту женщину, к которой привыкли. Нам придётся знакомиться заново…

Договорить она не успела. Катя бросилась к стулу главы рода и заключила её в объятия. Крепкие, такие, каких никогда бы не позволила до снятия воздействия. И Анастасия Александровна отступила, оставив после себя просто мать, которая впервые в жизни обнимает собственную дочь без боли.

– Мама! Мама! Мамочка! – повторяла Катя, продолжая сжимать её в объятиях.

По лицу сестры покатились слёзы, и если прежде матушка непременно бы заставила дочь их вытереть, теперь просто позволяла ей плакать. Руки главы рода Корсаковых гладили её по волосам и спине, медленно отогревая шестнадцатилетнюю девицу, которая впервые встретилась с собственной матерью по‑настоящему.

Мне‑то всегда было проще. Память прошлой жизни позволяла иначе реагировать на всё, что происходит вокруг. В том числе и отстранённость матери, человека, который впустил меня в этот мир. Я был «особенным» ребёнком, к которому не каждый сможет найти не только подход, но и понимание.

Кате было гораздо сложнее.

– Ну всё, маленькая, – произнесла Анастасия Александровна. – Давайте завтракать, заодно и поговорим.

– Ты теперь такой и останешься? – спросила Катя. – Пожалуйста, скажи, что да.

Матушка улыбнулась ей открыто и тепло.

– Останусь, доченька. И мы с тобой непременно наверстаем все годы, которые у нас отняли враги рода Корсаковых. Но это будет чуть позднее, – добавила она.

Катя мгновенно собралась и, вытирая слёзы салфеткой, сама договорила за неё: