Страница 262 из 320
Но Василий Алексеевич был напуган, вспотел, поседел от страха. Однако работал. И потому ещё жил. А как долго у него получится сохранять свою полезность, мы оценим потом.
Потому что снятие воздействия не отменяет совершённого. И я всё равно возьму с Лопухиных полной мерой. Даже если для этого придётся ждать ещё двадцать лет, я заставлю их пожалеть, что они взялись за этот заказ.
Василий Алексеевич уехал только под утро. Ни я, ни матушка не стали с ним прощаться, так что Лопухину, истратившему весь свой резерв за эти вечер и ночь, пришлось уходить самому. Впрочем, он был так рад, что уходит живым, что подобные мелочи его явно не волновали.
А мы с матушкой всё ещё оставались в гостевой комнате. Она лежала на кровати, с высохшими дорожками слёз на лице, пережитой болью в глазах. И фиолетовым пламенем ненависти, пылающем в радужке. Я сидел на постели, держал её за руку и гладил пальцы.
– Это было не совсем так, как он рассказывал, – произнесла она, когда молчание затянулось. – Я не просто проживала все моменты, когда чувствовала эффект воздействия. Я могла их оценить без ментального вмешательства. Так, будто смотрела на каждое событие уже избавленной от влияния. Я думала, переживу всё и будет несложно. Но потом поняла, что, когда ваш отец назвал мою дочь Катей, на её имени тоже появилась связь. Каждый раз оно вызывало у меня боль, Ваня.
Я слушал молча. Не потому, что не мог ничего сказать для поддержки, а потому, что сейчас ей это не требовалось. Нельзя было сказать, что всё теперь будет хорошо, потому что хорошо не будет. Двадцать лет влияния никуда не делись, решения остались, последствия – тоже.
И теперь со всем этим предстояло как‑то жить.
– Не знаю, – продолжила матушка, – помнишь ли ты, что с одиннадцати лет каждый год получал личные приглашение на бал лучших гимназистов от великого князя.
– Помню, мам, – подтвердил я.
– И я каждый раз врала тебе, потому что было слишком больно сближаться с ним. Со всеми ими, Долгоруковыми, Шереметевыми. Мне предлагали должность главы корпуса много лет назад, Ваня. А я… Отказалась. Потому что установка Лопухиных требовала отказываться от власти, от влияния, от любой попытки взобраться выше.
Она не заплакала в этот раз, лишь сильнее сжала мои пальцы.
– И когда Катю похитили, я могла попросить у Виктора помощи, – признала она. – Могла бороться. Я обязана была бороться, я мать, я должна была защищать своего ребёнка. Но эти твари… Боль была такой сильной, что я даже не подумала о том, чтобы попросить у него помощи. А он… Он все эти годы пытался помочь мне, Ваня. Он приходил лично, поздравлял с вашим рождением и каждый раз предлагал помощь. Он пытался всё исправить, как мог. Понимаешь?
Я кивнул, примерно догадываясь, как мыслил Виктор Павлович, и как теперь для матушки это стало откровением. Раньше ей мешало трезво оценивать из‑за влияния Лопухиных. Но теперь, когда она смогла заново переосмыслить всю свою жизнь, очевидное становилось фактом.
Виктор Павлович не просто вернул матушке бывшее имущество Корсаковых. Он сделал всё, чтобы она не смогла от этого отказаться. Великий князь уже наверняка знал, что, если речь будет идти о самой Анастасии Александровне, она откажется. А если вопрос будет поставлен так, что это награда за мои действия, то Корсаковым придётся принять всё.
Он не мог помочь ей тогда, двадцать лет назад. Он же даже женился не по своей воле, а по воле главы рода. Но теперь великий князь сам был старшим Долгоруковым, сам двигал политику, решал вопросы и, по сути, был настоящим императором России.
И его предложение руки и сердца появилось не на пустом месте.
– Я не знаю, как теперь смотреть вам в глаза, – призналась матушка. – После всего, что я сделала.
– Ты ни в чём не виновата, – возразил я. – Это сделали Шереметевы и Лопухины вместе. И только они ответят за то, что случилось с нами. Я позабочусь об этом.