Страница 261 из 320
Ещё достаточно молодой великий князь Виктор Павлович пришёл в её кабинет в госпитале. В его глазах тревога, в руках – дело из жандармерии.
– Настя, мне нужно, чтобы ты лично вытянула человека, – сказал он. – Он участвовал в слишком важном деле, мне нужно, чтобы он выжил. Или если не сможешь спасти, дай ему время рассказать…
– Я всё сделаю, ваше императорское высочество, – холодно отозвалась Анастасия Александровна.
Он кивнул с благодарностью, после чего спросил:
– Как ты?
Боль. Страх. Не приближайся к Долгоруковым .
– В полном, ваше императорское высочество, – не покраснев, соврала она.
Для целителя вообще несложно врать, глядя в глаза собеседника.
'Примите мои поздравления, Анастасия Александровна, с рождением дочери!
Уверен, она вырастет достойной женщиной, ведь она ваша дочь.
С искренним уважением,
Его императорское высочество, великий князь Виктор Павлович.
Постскриптум. Если вам понадобится любая помощь, вы можете обратиться ко мне '
Рука сжала предмет гордости любого семейства – личную записку от члена правящего рода.
Боль. Страх. Не стремись наверх.
Маленькая девочка, которую муж уже зарегистрировал под именем Катя, улыбнулась в люльке. И Анастасия Александровна почувствовала очередную волну боли. Ей больно от одного только имени её императорского величества.
Но она научится с ним жить. Потому что это её дочь.
Боль настоящая ударила снова, сжигая главу рода Корсаковых на кровати. И из пепла восстало не спокойствие, не равнодушие. Они отняли у неё любовь к ребёнку. Они заставили Анастасию Александровну чувствовать боль каждый раз при упоминании имени собственной дочери.
Ненависть вспыхнула, застилая собой весь мир.
– Настя, он такой! Такой!
Молодая Екатерина Юрьевна мечтательно смотрела в потолок, как будто там проступил лик будущего императора. Анастасия Александровна же ничего не почувствовала. Впервые за то время, что они вместе с Шереметевой боролись за место под солнцем.
Потому что, стоило подумать о его императорском высочестве, как внутри становилось тревожно. Так тревожно, что помогает лишь присутствие рядом молодого красавчика Владимира Елисеевича.
Боль. Страх. Не смей приближаться к Михаилу Константиновичу .
Удивительно, как правильный человек рядом меняет твои приоритеты.
Твои ли?
– Ваша милость, Екатерину Владимировну похитили!
Анастасия Александровна сорвалась с места в одно мгновение. Не рассуждая, не спрашивая. Охрана уже установила, где находился автомобиль, в котором ехала её дочь. По пути она вспомнила обещание великого князя о помощи и тут же отбросила.
Боль. Страх. Не смей приближаться к Долгоруковым .
Даже сейчас, когда дочь похитили, она не могла принять помощь великого князя. У неё отняли право защищать собственного ребёнка!
Ненависть превратилась в ярость, от которой в гостевой комнате особняка графов Корсаковых полыхнуло фиолетовое пламя.
Иван Владимирович Корсаков .
Мне едва удалось отшвырнуть Василия Алексеевича от матушки. Задержись я на мгновение, и фиолетовое пламя уничтожения сожрало бы менталиста так, что осталась бы только пустая одежда. А так Лопухин просто рухнул на пол, в его глазах плескались слёзы и ужас.
Он видел, как за моей спиной разворачивается магическое пламя поглощения. И понимал, что только что разминулся со смертью. Но страх погнал его дальше, и потому бывший будущий император принялся отползать спиной вперёд, не отрывая взгляда от растущей за моими плечами фиолетовой бездны.
Удар матушки лёг на меня, коснулся плеч. И прошёл насквозь, не причинив вреда, но не опав. Какой бы сильной и яростной глава рода Корсаковых ни была, своих детей она защищала всегда.
Я зачерпнул собственной силы, выстраивая барьер на пути матушкиной мощи. У нас в особняке полно людей, которых убьёт мгновенно, стоит пламени главы рода коснуться их. И в тот же миг, как окутал её магию своей, я понял, насколько между нами чудовищная разница. Тонкая плёнка моего дара была лишь микроном на поверхности кипящего мирового океана.
– Мама! – выкрикнул я, прежде чем она смела мою защиту.
Всё прекратилось мгновенно. Свечение погасло, и я увидел не Анастасию Александровну Корсакову, главу рода и корпуса целителей, а ту самую маму, которую встретил в этом мире, переродившись. Молодую женщину со сложной судьбой, но не сломавшуюся ради собственных детей.
И сейчас она, сжавшись в комок на кровати, плакала от пережитой заново боли, зажмурив глаза.
Я обернулся к Василию Алексеевичу, уже вставшему на ноги и прижавшемуся к стене так, будто планировал через неё просочиться насквозь.
– Ты закончил?
Он не сразу услышал мой вопрос, пришлось повторить.
– Василий, ты закончил?
Вот теперь он заметил моё присутствие и быстро закивал. Кажется, у него седины в волосах прибавилось от пережитого испуга.
– Я почти добрался до связки, – сказал он. – Нужно продолжить.
Я посмотрел на мать. Оставлять её в таком состоянии было не просто плохо, это было чертовски опасно. Куда там Безумному Ивану, ярость Анастасии Александровны Корсаковой могла спалить полстолицы, если дать ей выйти наружу.
– Работай, Лопухин, – сквозь зубы велел я. – И не думай, что ты уйдёшь отсюда живым, если что‑то будет не так.
Василий Алексеевич приблизился к кровати осторожно. А я взял матушку за руку и погладил пальцы.
– Всё будет хорошо, мама. Я здесь, с тобой.
Услышав мой голос, она не открыла глаза, но я увидел безо всякой магии, что Анастасия Александровна чуть расслабилась. Как будто нашла опору, за которую можно держаться. Я почувствовал, как она сжимает мои пальцы сильнее, и оглянулся в сторону Лопухина.
– Продолжай. Сейчас же.
Он кивнул и протянул руки к голове матушки. Стоило холодным синим пальцам коснуться её сознания, как её тело вздрогнуло. Василий был абсолютно прав: ей было очень больно. Но и мне не легче смотреть, как она страдает. Было невыносимо.
Я повернул голову к Лопухину, ощущая непреодолимое желание свернуть ему шею. А потом добраться до каждого имени в папке. И сделать так, чтобы эти люди пожалели не просто о том, что сделали с матушкой, а о том, что вообще родились на свет.