Корсаков. Тетралогия

Глава 6

Процесс начали не в гостиной, разумеется. Хотя формально и она подходила, но гостевая комната была уже приготовлена людьми рода по приказу матушки.

– Итак, – заговорил Василий Алексеевич, когда мы остались втроём, – ваши сиятельства, я буду вскрывать очень старые установки. Вам, Анастасия Александровна, придётся пережить много неприятных моментов.

– Я уже пережила как‑то двадцать лет с этим, один вечер потерплю, – кивнула глава рода Корсаковых.

Однако менталист не стал давать ей возможности оставить последнее слово за собой.

– Для вас будет казаться, что все решения, которые стали результатом работы ментальной магии, ожили заново, – продолжил пояснения Василий Алексеевич. – Не воспоминание, неприятное, но всё‑таки пережитое, отболевшее и далёкое. Вы будете возвращаться именно в тот момент, когда установки Савелия Сергеевича Лопухина срабатывали. Это будет больно, жёстко. И, вероятно, вы захотите прервать процесс, но этого делать нельзя, пока мы не доберёмся до самой первой закладки.

Матушка кивнула, а я всё же задал вопрос, который был, на мой взгляд, логичен.

– Почему не отменить сразу сами закладки?

Василий Алексеевич вздохнул.

– Потому что каждая сработавшая закладка самовоспроизводится. Изначальная связка обладает изначально заложенной ещё самим менталистом устойчивостью. Но когда она срабатывает, появляется… – он взял короткую паузу, чтобы объяснить для постороннего, как действует его магия.

В этот момент я прекрасно его понимал. С целителями ровно та же история, понять коллегам друг друга можно легко, а вот рассказать не целителю, да ещё так, чтобы тот действительно осознал – практически невозможно. А учитывая закрытость менталистов, опыта у Василия Алексеевича в таких объяснениях и вовсе кот наплакал.

– … маленький узелок, который остаётся действующим, подпитанным от изначальной связки. И потенциально способный сам стать связкой со временем, если убрать стартовые блоки, – продолжил пояснения бывший будущий император. – Вам лучше прилечь, ваше сиятельство.

Анастасия Александровна спокойно кивнула и стала забираться на кровать. Естественно, ничего с себя снимать она не собиралась, просто ложилась поверх покрывала. В этот момент постель показалась мне слишком мягкой для того, что сейчас будет происходить в комнате.

– Я буду следить за состоянием главы рода, – напомнил я.

Лопухин кивнул, как будто другого и не ожидал.

– Вы же понимаете, Иван Владимирович, что не увидите ничего, кроме результата? – спросил он.

– Это не помешает мне отрезать вам дар и превратить в калеку, если что‑то пойдёт не так, – совершенно спокойно ответил я. – Но я надеюсь на благоразумие вашего отца, Василий Алексеевич. Потому что, если сейчас что‑то пойдёт не так, род Лопухиных получит не виру. Мёртвые вообще ничего не получают.

Он несколько секунд осознавал мои слова, на губах наследника рода менталистов появилась горькая усмешка.

– Совсем не такими я видел наши отношения, Иван Владимирович, когда мы только познакомились лично.

– Я готова, – уже с кровати произнесла матушка. – Поплакать о несбывшихся ожиданиях сможете позже, Василий Алексеевич.

Он кивнул и встал у её головы. Руки Лопухина замерли у висков Анастасии Александровны, и он решил внести ещё одно уточнение:

– У меня пока не так много опыта работы, как у вашего сына, ваше сиятельство, – проговорил Василий Алексеевич. – Поэтому я буду физически рядом. И, возможно, мне придётся вас касаться, когда мы зайдём глубже.

Ответ был холоден и скуп.

– Приступайте.

Василий Алексеевич бросил на меня последний взгляд, в котором было много всего намешано. И сожаление о том, что всё так вышло, и извинения за то, что его семья сделала с моей. Но ни капли злорадства, ни готовности совершить глупость.

Он, конечно, менталист, но мой взор видел его, как под сканером, и эмоции, готовность сделать всё правильно, волнение перед серьёзной задачей – всё это я читал, как открытую книгу. Ровно так же, как и состояние матушки, собранной, боящейся, но не подающей вида. Она жила с этим двадцать лет. И была готова прожить всё заново, чтобы избавиться, наконец, от оков чужой воли.

– Я начинаю, – объявил Василий Алексеевич, и я увидел холодные голубые щупальца, которые коснулись мозга матушки.

Не магия в чистом виде, я не понимал, что Лопухин конкретно делает, но я чувствовал чужую силу так же, как те заклинания, которые мы с Всеволодом Серафимовичем находили у пациентов. Целителю невозможно было определить воздействие менталиста, но в процессе непосредственной работы всё оказалось доступно.

Матушка на кровати тяжело вздохнула, из‑под опущенных век хлынули слёзы. Её сознание верило, что она вернулась в прошлое, и заставляло тело реагировать так, будто всё происходило прямо сейчас.

Обрывки прошлого .

– Анастасия Александровна, с вашей силой, с вашим опытом вы бы стали куда лучшим главой корпуса целителей. Почему вы продолжаете прозябать в моём госпитале? Это ваш шанс, вы же возглавите всю отрасль, сможете навести порядок в Российской империи! Подумайте, Анастасия Александровна, это же как специально для вас созданное место.

Боль. Страх. Не смей просить. Не смей рваться наверх .

Приглашение, подписанное лично великим князем Виктором Павловичем Долгоруковым, выпадало из пальцев на столешницу заведующего госпиталем.

– Нет, я на своём месте.

– Мам, смотри, я получил итоги за год, и это пришло вместе с поздравительной грамотой.

Иван в свои одиннадцать лет протягивал ей два документа – табель за год и гербовую бумагу. Перед глазами расплывался мир от осознания, что в руках её сына – личное послание великого князя с предложением прибыть на бал лучших гимназистов в Кремле.

Боль. Страх. Не приближайся к Долгоруковым .

– Прости, сынок, но без сопровождения взрослого туда не возьмут. А я буду занята в корпусе.

– Конечно, матушка, – привычно кивнул Иван.

Привычно. Он уже знал, что так будет, когда подал бумагу матери. Знал, что нельзя от неё это скрывать. И знал, что она откажет.

Боль, уже её собственная, не созданная Лопухиными, нахлынула такой волной, что Анастасия Александровна завыла на кровати, сжимая простыни с силой, от которой ткань порвалась в клочья.