Страница 9 из 222
Глава 3
Новые вектора
Прошла неделя вторая и немного третьей. Семнадцать дней, которые медленно, но верно перекраивали реальность вокруг меня. Я больше не шарахалась от собственной тени в школьных коридорах. Не опускала глаза, когда на меня смотрели. Взгляд, который я теперь носила в этих голубых глазах, был уже не просто испуганным отражением старой учительницы — это был гибрид: осторожная мудрость Елены Викторовны и нарастающая, обретающая форму уверенность Лены.
Успехи в учёбе перестали быть сенсацией. Четвёрки и пятерки по алгебре и геометрии стали нормой. Постепенно стали подтягиваться и другие предметы. Учителя, сначала подозрительные, теперь кивали с одобрением: «Взялась за ум, Соколова». Анна Семёновна на литературе иногда ловила мой взгляд, и в её глазах читалось неподдельное любопытство и какая-то тихая догадка и благодарность, за тот странный приступ облегчения и за смелость на том уроке. Она стала задавать мне вопросы о мнении, и я отвечала, осторожно подбирая слова, соответствующие возрасту, но не лишённые глубины.
Дома царила непривычная атмосфера. Галина Петровна, моя новая-старая мать, сияла. Мои оценки в дневнике она рассматривала, как драгоценности. Она, кажется, впервые за долгое время увидела во мне не обузу, не «странную дурочку», а человека, способного на что-то. Её мысли, которые я старалась не слушать слишком часто, но которые всё равно пробивались, стали мягче, светлее: «Может, вытянем её… Может, в институт, что попроще, конечно, но все таки высшее образование…» В порыве этой новой гордости она совершила неслыханное — купила мне в «Детском мире» новую обувь. Не просто сапоги, а «дутики» — модные, на толстой белой подошве, тёплые и, как мне казалось, невероятно модные и красивые. Я приняла подарок с настоящей, не поддельной благодарностью. Впервые за эту новую жизнь я почувствовала не раздражение или отчуждение, а что-то похожее на дочернюю привязанность.
Я тоже не сидела сложа руки. Колючий синий пиджак был отправлен в дальний угол шкафа. Я отыскала в комоде старый, но добротный голубой свитер из мягкой шерсти, с широкими рукавами-«летучая мышь». Мама, к моему удивлению, только покачала головой: «Хоть не простудишься», и не запретила. Юбку я аккуратно ушила сама — навыки шитья из молодости, хоть и притупившиеся, вернулись. Теперь она сидела по фигуре, а не болталась мешком. Я смотрела в зеркало и видела не карикатуру на школьницу, а просто девочку. Строгую, без косметики и украшений, но уже с намёком на стиль. На свой, особенный.
А Машка… Машка отступила. Она не извинилась, не стала дружелюбной. Мы просто перестали существовать друг для друга. Она перестала кидать ядовитые взгляды, перестала шептаться обо мне с подружками. Она теперь правила своим маленьким царством, обходя меня стороной, как минное поле. Иногда я ловила её взгляд — в нём уже не было ненависти, лишь холодное, настороженное недоумение и, возможно, тень уважения, вырванного силой. Она поняла: связываться — себе дороже. И этого было достаточно.
А в классе понемногу менялась геометрия. Ко мне начали осторожно тянуться те, кого раньше я сама, в образе старой Лены, не замечала. Виктор, тот самый с бабочками, как-то робко показал мне свою новую книгу с иллюстрациями. Света спросила, как решить задачу. Игорь… Игорь просто иногда садился за соседнюю парту и молча что-то чертил в тетради, и его молчаливое присутствие было удивительно спокойным.
Однажды утром, когда я уже привычно шла по промёрзлому тротуару, сжимая в кармане пальто ключи от дома, сзади раздался знакомый тяжёлый топот.
— Соколова, — догнал меня Игорь. На нем была черная куртка, напоминающая армейский бушлат, вызванная шапка и все теде тяжелые армейские сапог. — Не угонишься за тобой.
Мы зашагали вместе. Молчание между нами было не неловким, а привычным. Потом он, не глядя на меня, достал из кармана куртки пачку «Мальборо» и зажигалку и ловко прикурил, прикрывшись ладонями от ветра Я наблюдала за этим ритуалом, и что-то дрогнуло в глубине памяти.
Дым, который он выдохнул, тонкой струйкой поплыл мне навстречу. И запах… Сладковатый, смолистый, острый. Не тот, что от дешёвых «Примы» или «Явы», которые курил мой папа. А именно «Мальборо». Запах моей молодости. Запах курилки в институте, запах долгих разговоров с коллегами после пар, запах первой, настоящей взрослости.
Внутри Елены Викторовны что-то ёкнуло. Тягучее, давно забытое желание. После того ковида в 2020-м, который едва не унес меня, врачи навсегда запретили даже думать о сигаретах. Лёгкие, изуродованные болезнью, больше не прощали такого предательства. И вот теперь, в этом юном, здоровом теле, где дышалось полной грудью даже на московском морозе, запах дыма вызвал не отвращение, а волну ностальгии такой силы, что у меня перехватило дыхание.
Я остановилась. Игорь посмотрел на меня, подняв бровь.
— Что? — спросил он хрипловато от дыма.
— Дай одну, — выпалила я, и сама удивилась своим словам.
Он снова удивлённо поднял бровь, но без осуждения. Просто достал пачку, потряс её, выдвинув одну белоснежную сигарету с золотым ободком. Я взяла её дрожащими от холода (и не только) пальцами. Он прикурил от своей, протянул мне сигарету. Я, неуверенно, поднесла сигарету к губам, втянула воздух.
И затянулась.
Первая затяжка обожгла горло знакомым, грубым ласканием. Я закашлялась — тело Лены не было привычно к курению. Но потом… Потом никотин ударил в кровь. Не той тяжёлой, отравляющей волной, как в старом, больном теле. А лёгкой, звонкой, почти эйфорической. Расслабление разлилось по мышцам, мир на секунду стал чётче, острее. Я закрыла глаза, выдыхая дым струйкой в морозный воздух. Это было давно забытое, почти детское удовольствие от маленького, запретного ритуала, до сих пор преследующего меня в предательских снах. Удовольствие, от которого меня отлучили навсегда, и которое теперь вернулось — как нелепый, чудесный подарок от этой абсурдной новой жизни.
Игорь наблюдал за мной молча. Потом кивнул, будто что-то поняв.
— Слабые, — сказал он о сигаретах. — Но с фильтром. Не такая дрянь, как многие другие.