Страница 51 из 222
В воскресенье после обеда мы втроём:я, Игорь и взволнованная, но решительная Виолетта,вышли тз трамвая на тихую, уютную улицу в районе Сокола. Сталинский дом, солидный, с высокими потолками и массивной дверью. Виолетта, дрожащей рукой, набрала потянула за ручку двери. Дверь неожиданно легко открылась. Мы поднялись на третий этаж по широкой лестнице с коваными перилами. Виолетта постучала в массивную дубовую дверь.
Ей открыл мужчина. Не дядя и не дедушка, как я почему-то ожидала. Ему было лет тридцать, не больше. И он был… произведением модного искусства. На нём были идеально сидящие, джинсы невероятного, почти белого цвета, лаковые туфли-оксфорды с длинными носами, и роскошный, струящийся кашемировый кардиган бежевого оттенка. На переносице красовались очки с тонкой металлической оправой, делая его похожим на интеллигента из зарубежного кино. Волосы его, густые, рыжеватые вихры, были уложены с небрежной, но очевидно дорогой точностью. От него пахло не привычным «Клином» или «Шипром», а чем-то сложным, древесным и пряным и явно импортным одеколоном.
— Витуль! — воскликнул он голосом, в котором бархатный баритон смешивался с лёгкой хрипотцой. — Заходи, солнышко! И гости твои, проходите, не стесняйтесь.
Это был Жорик. Он обнял Виолетту за плечи, ловко оценивающим взглядом окинул нас с Игорем, и в его глазах не было ни осуждения, ни высокомерия — только профессиональный интерес и какая-то весёлая любознательность.
— Ну-ка, ну-ка, какие ко мне птички залетели? — проворковал он, вводя нас в квартиру.
Квартира оказалась не просто жильём. Это была смесь квартиры-мастерской, склада и выставочного зала. В просторной гостиной, заставленной зеркалами в золочёных рамах, вдоль стен тянулись вешалки, ломящиеся от одежды. На этажерках громоздились коробки с обувью, аксессуары, шляпные болванки. Везде царил идеальный, почти музейный порядок. Пахло дорогой кожей, свежим текстилем и тем же одеколоном.
— Так, — Жорик протер очки, и его глаза оказались зелёными, очень внимательными. — Вита говорит, вам нужно «соответствовать». Куда собираетесь, если не секрет? В какой храм моды?
Игорь, немного опешивший от всей этой обстановки, ответил первым, стараясь звучать уверенно:
— В «Метлу». В субботу.
Жорик присвистнул, длинно и почтительно.
— О-го-го! Да вы, детки, крутые! «Метла»,это вам не школьная дискотека. Там публика… с претензией. И с деньгами. Ладно, разберёмся. Девушка, — он повернулся ко мне, — рост стандартный, фигура… хрупкая. Будем искать элегантное, но не старящее. Юноша, спортивный тип, военная выправка. Классика с намёком на бунтарство. Пойдёмте, покажу, что есть.
И началось волшебство. Он не просто тыкал пальцем в вешалки. Он создавал образы. Для меня он вытащил сначала пару платьев, одно чёрное, облегающее, которое я тут же отвергла, слишком уж откровенно, другое, пёстрое, в стиле «хиппи», которое тоже не подошло. Потом его взгляд упал на отдельную вешалку.
— Ага, вот! — он снял костюм. Не советский пиджачный набор, а нечто удивительное. Брюки самого модного кроя, с защипами и короткий приталенный пиджак из плотной ткани цвета тёмного изумруда. Цвет был невероятно богатым, глубоким, благородным. — Италия, — с гордостью произнёс Жорик. — Шерсть с кашемиром. Сядет, как влитой. Примерь.
Я пошла за ширму. Костюм действительно сел идеально, подчёркивая талию, но не стесняя движений. Ткань была нежной и тёплой. Когда я вышла, Жорик одобрительно хлопнул в ладоши.
— Прелесть! Теперь блузка… не белую, слишком контрастно. Кремовую, шёлковую. Вот эту.
Блузка оказалась из искусственного шёлка, но такого качества, что его не отличить от настоящего. Мягкая, с небольшим отложным воротничком и тончайшими пуговицами-жемчужинами.
— И завершим… — Жорик порылся в ящике и извлёк длинные, многоярусные бусы из искусственного жемчуга с крупным, фальшивым, но очень красивым камнем-подвеской в центре. Чтобы не слишком строго.
Пока я вертелась перед зеркалом, замирая от собственного отражения, осознавая, что я была не Ленкой Соколовой, а кем-то из журнала, Жорик занялся Игорем.
— Джинсы — только «Levi’s». У меня есть пара новых, — он протянул Игорю синие джинсы классического кроя, без лишних деталей. — Футболка… не поло, а именно футболку, простую, серую, хлопок. И пиджак… вельвет. Коричневый или серый? Думаю, серый. Мягкий, немаркий, Тебе пойдет, молодой человек.
Игорь, немного скованно, примерил предложенное. Джинсы сидели на нём как влитые, подчёркивая длину ног и узость бёдер. Простая серая футболка выглядела на его спортивном торсе необычайно стильно. А вельветовый пиджак придавал образу завершённость, ту самую «намёк на бунтарство» — интеллигентное, но не скучное.
— Обувь! — воскликнул Жорик, обведя нас довольным взглядом. Для меня он предложил несколько пар. Остановились на изящных лодочках черного цвета из мягкой кожи, на невысоком, устойчивом каблучке, с маленькими бантиками на носках. Они были невероятно удобными и элегантными одновременно. Игорь после недолгих колебаний выбрал ботинки из чёрной матовой кожи, на толстой подошве, похожие на челси, но с более агрессивным, молодежным дизайном.
Я уже мысленно подсчитывала, во что всё это влетит, когда Жорик, будто читая мои мысли, сказал:
— И теперь, главное. Верхняя одежда. Деточка, твоё пальто, с ним в «Метлу»… мягко говоря, неуместно. У меня есть болоньевые курточки, лёгкие, но тёплые. Вот, смотри.
Он достал с верхней полки короткую куртку из блестящей ткани черного цвета с нежно-сиреневыми вставками, с тонкой стёганой подкладкой и меховым (искусственным, но качественным) воротником. Она была лёгкой, яркой и невероятно модной.
— Берёшь. Обязательно. В гардеробе оставишь, а внутри ты уже в полной боевой готовности.
Мы стояли перед большим зеркалом в полный рост — я в изумрудном костюме, кремовой блузке, жемчужных бусах и с сиреневой курткой в руках, Игорь, в джинсах «Levi’s», серой футболке, вельветовом пиджаке и новых ботинках. Мы были неузнаваемы. Мы были теми самыми «модными, молодыми ребятами», которых без вопросов пустят в «Метлу». Даже Игорь, поймав своё отражение, не смог сдержать лёгкой, одобрительной ухмылки.
— Ну что, утверждаем? — спросил Жорик, потирая руки.
— Утверждаем, — в один голос сказали мы.