Урок тишины. Обратно в СССР [Первая книга

Глава 17

Метель чувств

Новогодние каникулы растянулись, как тягучий ирис, сладко, липко и с постоянным ощущением, что вот-вот застрянешь. После той ночи, после поцелуя под гирляндами и медленного танца, что-то между мной и Игорем сломалось. Или, наоборот, встало на место, но так непривычно, что мы оба не знали, как с этим жить.

В школе, увидевшись в первый день после праздников, мы оба сделали вид, что ничего не произошло. Он кивнул мне с привычной сдержанностью у раздевалки, я ответила лёгкой улыбкой. И всё. Но между нами повисла невидимая, плотная стена стеснения. Раньше мы могли молча курить у котельной, и это молчание было удобным, товарищеским. Теперь же в нём звенела та самая ночь, тот медляк, тепло его руки на моей спине и прикосновение губ. Каждый нечаянный взгляд, каждое случайное прикосновение в тесном школьном коридоре отзывалось внутри мелкой дрожью, похожей на разряд статического электричества.

Я, Елена Викторовна, с высоты своих прожитых лет и опыта, смотрела на эту ситуацию с горькой иронией. Внутри меня бушевал конфликт. Одна часть,та самая старая учительница, снисходительно улыбалась: «Детские чувства, гормоны, первая влюблённость. Пройдёт. Надо сосредоточиться на главном, на выживании, на учёбе, на этой чудовищной аномалии, в которую ты попала». Другая часть, та, что была Леной, шестнадцатилетней, одинокой и жаждущей тепла, — трепетала от каждого его взгляда и мучилась вопросами: «А что он думает? Что это было? Ошибка? Миг слабости? Или…»

Именно эти «или» сводили с ума. Я, обладая даром подслушивать чужие мысли, была беспомощна перед его. После того поцелуя я сознательно отстранялась от попыток что-либо уловить. Это казалось святотатством. Как подсматривать в замочную скважину за чем-то чистым и хрупким. Да и я боялась. Боялась услышать сожаление, замешательство или, что хуже всего, равнодушие.

Игорь же вёл себя как солдат после нештатной ситуации,собранно, но слегка отстранённо. Он продолжал провожать меня до дома, но шёл не так близко, и я это заметила. Закуривая у стены котельной, смотрел не на меня, а куда-то вдаль, на голые ветки тополей. Его мысли, которые иногда пробивались сквозь мою оборону, были похожи на клубящийся туман: обрывки образов, вот моё лицо, снег, музыка, и чувство глубочайшей растерянности, смешанное с какой-то новой, щемящей ответственностью.

Так продолжалось несколько дней, пока терпение не лопнуло. Это случилось после школы, когда мы, по старой привычке, свернули в наш скверик с поломанными скамейками. Было холодно, серо, с неба сыпалась мелкая, колючая крупа. Мы стояли, курили, и тишина между нами натянулась до такой степени, что вот-вот должна была лопнуть.

— Надоело, — наконец резко сказал Игорь, не глядя на меня, и бросил недокуренную сигарету, вдавив её в снег каблуком.

— Что надоело? — спросила я, хотя прекрасно понимала.

— Это. Ходить вокруг да около. Как два идиота.

Он повернулся ко мне. Его лицо было напряжённым, в глазах решимость, которая обычно появлялась перед чем-то опасным.

— Всё и так уже понятно, — сказал он, и его голос звучал глухо, без привычной хрипотцы. — И мне, и тебе. И всем вокруг, наверное, уже давно. Машка косо смотрит, Сергей ухмыляется. Так давай не будем делать вид, что ничего не было.

Я почувствовала, как кровь ударила в лицо. От его прямоты стало и страшно, и невероятно легко.

— А что было? — выдохнула я, больше чтобы выиграть время.

Он шагнул ко мне, сократив дистанцию до полуметра. Так близко, что я видела каждую ресницу, каждую мельчайшую трещинку на его обветренных губах.

— Было то, что было, — сказал он, не отводя взгляда. — И я об этом не жалею. Если ты жалеешь,то скажи прямо. И я отстану. Буду просто тем, кто тебя охраняет. Как раньше.

В его словах не было вызова, только усталая честность. Он выложил всё на стол, давая мне сделать ход. И в этот момент во мне вдруг перестала метаться старая учительница. Ушла паника, смущение, всё это подростковое кипение. Осталась только ясность. Ясность того, что этот парень, несмотря на свою молодость, грубоватость и армейские ботинки, стал самой твёрдой, самой реальной точкой в этом безумном калейдоскопе моей новой жизни. Он знал мою страшную тайну и не сбежал. Он встал между мной и опасностью. Он был рядом. И сейчас он спрашивал у меня разрешения быть не только телохранителем.

Я глубоко вдохнула ледяной воздух.

— Я не жалею, — сказала тихо, но чётко. — И делать вид, что ничего не было… мне тоже надоело.

Что-то в его лице дрогнуло. Не улыбка, а скорее, спад напряжения. Как будто он только что сдал тяжёлый, неизвестный экзамен и получил зачёт.

— Ладно, — просто сказал он. — Тогда и не будем. Договорились.

Он не бросился обнимать меня или целовать. Он просто взял мою руку, уже не как в новогоднюю ночь, а уверенно, твёрдо, и положил её себе в карман куртки, согревая своими пальцами. И мы пошли дальше. И стена рухнула. Осталось лишь странное, новое ощущение, мы были не просто союзниками по несчастью. Мы были парой. И это было одновременно пугающе и невероятно правильно.

* * *

После того разговора воздух очистился. Мы перестали стесняться. Теперь он держал меня за руку не только в тёмных переулках, но и на школьных переменах, вызывая взрывы шёпотов и удивлённые взгляды. Машка, увидев это, скривила губы в ядовитой усмешке, но в её мыслях теперь читалось не столько злорадство, сколько досадливое признание факта: «Пристроилась, вот уже и она нашла себе парня, а я до сих пор нет. Ну что ж, дуракам везёт».

А мы с Игорем начали говорить о будущем. Серьёзно, по-взрослому. Каникулы кончались, до выпускных экзаменов и поступления оставалось всего полгода.

— Отец говорит, если пройду по баллам — возьмут в МАИ без проблем, — как-то вечером сказал Игорь. Мы сидели у него дома в тот редкий момент, когда его родители были на работе. Квартира была типичной офицерской: чисто, строго, пахло полиролью и табаком. На стенах картины и фотографии в форменных фуражках. — Специальность очень интересная, авиастроение. Это… перспективно.

В его голосе звучала не просто уверенность, а какое-то внутреннее горение. Он видел себя не просто инженером, а частью чего-то большого, сильного, связанного с небом и скоростью. Я смотрела на него и понимала, что это его путь. Прямой, честный, связанный с дисциплиной и порядком, которых ему так не хватало в хаотичном мире вокруг.

— А ты? — спросил он, глядя на меня. — Куда?