Страница 204 из 222
Она назвала цену. Я посмотрела на неё и поняла, это слишком много. Туфли не стоили таких денег. Она явно завысила цену, надеясь, что я, уставшая от поисков, не стану торговаться, а также она видела, что у меня есть деньги, и что разницу она просто положит себе в карман. Я видела это по её глазам, по лёгкому напряжению в голосе. Она боялась, что я скажу «дорого».
Но я устала. Я хотела домой. Я хотела, чтобы эти поиски наконец закончились. Я посмотрела на Игоря, он слегка покачал головой, давая понять, что цена завышена. Но я уже приняла решение.
— Беру, — сказала я.
Продавщица просияла. Игорь хотел что-то сказать, но я остановила его взглядом.
Мы заплатили и вышли. На улице уже темнело, зажигались фонари. Я несла сверток с костюмом и туфлями и чувствовала странное спокойствие. Выпускной был решён. Я буду не просто Леной Соколовой в голубом платье. Я буду кем-то особенным. В этом костюме я чувствовала себя уверенной, сильной, готовой к любым поворотам судьбы.
— Дорого, — сказал Игорь, когда мы отошли подальше. — Она, скорее всего, тебя обманула.
— Знаю, — ответила я. — Но я устала. И эти туфли… они стоят того. Они же красивые.
— Красивые, — согласился он. — Но не настолько.
— Зато я теперь не буду мучиться, — вздохнула я. — И не надо будет ехать к Жорику. А это уже плюс.
Игорь хмыкнул, но спорить не стал.
До выпускного оставалась еще неделя. Мы были свободны от экзаменов, английский мы сдали на пять и четыре. Игорь, к моему удивлению, тоже справился, хоть и переживал. Он получил четвёрку, но для него это было победой. А это значило одно — надо ехать в контору.
В конторе всё было по-старому. Те же коридоры, те же двери, тот же запах казённого мыла и бумажной пыли, смешанный с запахом кофе из Наташиного угла. Мы с Игорем занимались, тренировались, выполняли мелкие поручения. Пётр Фёдорович мельком осведомился о наших экзаменах. Всё было спокойно, почти рутинно.
И вот в конце дня, когда мы уже собирались уходить, меня остановил Андрей. Он выглядел озабоченным, даже встревоженным, и я сразу поняла, что-то случилось. Его лицо было бледнее обычного, а в глазах,та самая тревога, которую я уже видела однажды, когда он говорил о своём предупреждении в метро.
— Ребята, — сказал он, подходя к нам. — Зайдите на минутку.
Мы прошли в пустой кабинет. Андрей закрыл дверь и повернулся к нам. Он молчал несколько секунд, собираясь с мыслями, и это молчание было тяжелее любых слов.
— У меня для вас новости, — сказал он наконец. — Не самые приятные. Мне только что сказала Анна Борисовна, завтра будет супервизия.
Я почувствовала, как внутри всё похолодело. Супервизия. Это слово уже было знакомо. Андрей рассказывал о ней в тот раз, когда мы говорили о прошлом. Я тогда не придала этому значения, думала, это просто какой-то формальный процесс. Но теперь, когда это касалось меня, я поняла, как это страшно.
— Что это значит? — спросил Игорь.
— В нашем случае, — продолжал Андрей, — это разговор с психиатром-психологом. А потом, проверка под гипнозом.
— Какой проверка? — спросил Игорь, и его голос стал напряжённым.
— Полковник под действием гипнотизёра, Александра Петровича, вы с ним уже успели поработать, сам пройдётся по твоим воспоминаниям, Лена. Это не очень приятно. Ты не всегда сможешь скрыть то, что хочешь.
Я почувствовала, как к горлу подступает ком. Мои тайны. Мои секреты. Всё то, что я так тщательно прятала. Всё то, что могло разрушить мою жизнь.
— Помнишь, — продолжал Андрей, глядя на меня, мы с тобой только познакомились в метро? В ту супервизию нам повезло, среди воспоминаний полковник не заметил нашу встречу. Но на второй раз это случилось.
— И что было? — спросила я.
— Ничего страшного, — ответил он, но по нему было видно, что он что-то недоговаривает. — Полковник узнал, что я предупреждал тебя об опасности. Сделал выводы. И он знает теперь, что я могу действовать без приказа. Это не страшно, но… неприятно.
— А Игорь? — спросила я.
— Игорю вообще не стоит волноваться, — сказал Андрей. — Его мысли нечитаемы. Даже под гипнозом. Так что, Лена, тебя будут проверять за двоих.
Я посмотрела на Игоря. Его лицо было напряжённым, но он молчал. Я чувствовала, как он сжимает мою руку.
— Спасибо, Андрей, — сказала я. — Мы поняли.
Он кивнул и вышел. Мы остались одни.
Мы вышли на улицу. Нужно было поговорить, но не здесь, не в конторе, где нас могли подслушать. Мы дошли до жилых домов, сели на скамейку. Было тихо, только где-то вдалеке слышались голоса играющих детей, лаяла собака, проехала машина. Вечер вот вот должен был опустится на город, и воздух стал прохладным.
— Это плохо, — сказал Игорь. — То, что он сказал. Про воспоминания.
— Плохо, — согласилась я.
— Лена, — он повернулся ко мне. — Что ты не хочешь, чтобы он увидел?
Я молчала. Как объяснить? Как сказать то, что я скрывала все эти месяцы, что прятала в самой глубине души, боясь даже думать об этом? Как признаться, что я, не та, за кого себя выдаю?
— Всё, что связано с Зигзагом, — сказала я наконец. — Наша с ним связь. Письмо из Сочи. Всё.
— Это опасно?
— Если полковник узнает, что мы до сих пор общаемся с Зигзагом… Он может подумать, что мы до сих пор работаем на него. Или что мы его укрываем. Или что мы не лояльны. Ты же знаешь, как он относится к неподконтрольным связям. Мы и так на тонком льду.
— А это не так? — спросил Игорь.
— Нет, — твердо сказала я. — Мы не работаем на него. Мы просто… Он был частью нашей жизни. И он остался нашим знакомым. Но для полковника такой знакомый, это уже подозрительно. Особенно такой, как Саша.
Игорь задумался, глядя куда-то вдаль, на верхушки деревьев, которые уже начали темнеть на фоне закатного неба.
— А что еще? — спросил он. — Кроме Зигзага?
Я снова замолчала. Про то, что дар перешёл ко мне в тот самый момент, когда она его потеряла Эвелина Суреновна, это и так все знали. Но это было не страшно. Это даже хорошо. Это объясняло всё. Эту версию я могла рассказать.
— Еще… — я замялась, подбирая слова. — Еще я не хочу, чтобы он видел некоторые наши… моменты.
— Какие? — сначала не понял он.
Я сделала большие глаза и покраснела.
Он тоже покраснел.
— А, — сказал он. — Понимаю.
Мы замолчали. В воздухе повисло напряжение, какое бывает между людьми, когда они говорят о слишком личном.
— Но это не страшно, — сказал он наконец. — Это личное. Это никого не касается, не думаю, что бы их интересовали именно такие подробности.