Страница 19 из 222
Уроки шли своим чередом. На алгебре я получила законную пятёрку за решение у доски,Лидия Петровна смотрела на меня уже без подозрения, а с деловым одобрением. На литературе Анна Семёновна задала мне вопрос о символизме в поэзии Блока, и я ответила, стараясь не уходить в дебри, но и не упрощать. В её мыслях сквозила растущая симпатия и интерес.
Но главное ждало меня после последнего звонка.
Игорь, как обычно, молча дождался, когда я соберусь, и мы вышли вместе. Он не задавал вопросов, не участвовал в утреннем допросе. Он просто шёл рядом, и его молчание было красноречивее любых слов.
Мы шли не торопясь, минуя всё те же дворы-колодцы, обшарпанные детские площадки. Над нами висело низкое, свинцовое небо, пахло первым снегом и жженым мусором. Возле помойки с вывернутыми ржавыми баками двое мужиков чинили «Москвич-412», один из них яростно матерился, у него «слизало» гайку. Это была фоновая музыка жизни.
— Ты врёшь, — наконец сказал Игорь, не глядя на меня. Мы как раз проходили мимо ларька «Союзпечать», где очередь выстроилась за свежими номерами «Огонька» и «Мурзилка».
— О чём? — спросила я, хотя знала.
— Про то, что по лицам читаешь. Ты не просто наблюдательная. Ты знала. Точно знала. Ты сказала: «на вас готовится покушение». Не «мне кажется, тот тип опасный». Ты сказала конкретно — покушение. Как?
Я вздохнула. Лёд тронулся. Я не могла врать ему. Не хотела. После той субботы, после того как он встал между мной и неведомой опасностью, сел в ту машину, он заслуживал правды. Или той её части, которую я могла открыть.
— А если я скажу, ты не поверишь. Или сбежишь, крича, что я сумасшедшая.
— Попробуй.
Мы свернули в скверик, вернее, в засыпанный жухлой листвой и окурками пустырь между домами, где стояли три сломанные скамейки. Здесь было тихо. Я села на холодный бетон скамьи, он остался стоять передо мной, засунув руки в карманы телогрейки.
— Я слышу мысли, Игорь, — сказала я прямо, глядя ему в глаза. — Не всегда, не всех подряд. Но иногда… особенно когда человек сильно что-то думает, волнуется, злится, планирует… это пробивается. Как радио на соседней волне. Вчера тот киллер… он думал об «устранении объекта». Я это услышала.
Он смотрел на меня, не моргая. Его лицо было каменным. В его мыслях бушевал ураган: «Бред. Шизофрения. Бедная Ленка, Но… вчера она была уверена. Как чертовски уверена. И она угадала с тем типом. И Зигзаг ей поверил…»*
— Докажи, — выдавил он. Голос был хриплым.
— Хорошо, — кивнула я. — Не думай ни о чём. Просто смотри на меня. А теперь… подумай о чём-то, о чём я не могу знать. О чём-то очень личном. Прямо сейчас.
Он нахмурился, его взгляд стал сосредоточенным, внутренним. Он смотрел куда-то мимо меня, на облезлую стену дома. Я закрыла глаза на секунду, сфокусировалась только на нём. Отсекая фоновый шум из окон, от прохожих. Только он.
И поймала. Сначала обрывки образов: строгий отец в форме, что-то говорит с неодобрением… чувство досады и горечи… Затем — чёткую, яркую картинку: небольшой чёрный пистолет Макарова, лежащий на зелёном сукне. И цифры: 7, 62. И мысль, полную тоски и гордости одновременно: «Папин трофейный. С Афгана. Говорит, стрелять нельзя. А я чистил, смазывал… Наверное, будет серьезный разговор, если узнает, что я вчера в клубе с Зигзагом был…»
Я открыла глаза.
— Ты думаешь об отцовском пистолете. Макаров. Трофейный. Он лежит у вас дома, ты его чистил. Боишься, что отец узнает про вчерашнее и будет серьезный разговор его. Там ещё цифры… 7,62.
Игорь отшатнулся, как от удара током. Его лицо побелело. Глаза стали огромными, в них читался чистый, неподдельный ужас. Он сделал шаг назад.
— Как… — прошептал он. — Этого… никто не знает. Никто. Даже мама.
— Я знаю. Потому что ты только что об этом думал.
— Это… гипноз? — он попытался найти рациональное объяснение.
— Нет. Это просто факт. Я слышала твою мысль. Как если бы ты сказал её вслух, только тише.
Он молчал, переваривая. Его дыхание стало частым, неровным. Он отвернулся, прошёлся по скверу туда-сюда, сжимая и разжимая кулаки. Потом остановился, обернулся. В его взгляде уже не было страха. Было смятение, недоверие, но и какое-то дикое, подавленное любопытство. Он еще раз посмотрел на меня. Я глубоко вздохнула, вынул сигарету из пачки и закурила.
— И… давно? — спросил он.
— Не всегда. После одного… обморока дома. Проснулась — и всё изменилось.
— И… ты всех слышишь? Прямо сейчас?
— Нет. Это как шум. Если не сосредотачиваться, то просто гул. Но если кто-то рядом сильно что-то думает… или если я сама сфокусируюсь… Тогда да. Это… мучительно иногда.
Я присела на скамейку, и он сел, теперь рядом, но на почтительном расстоянии. Достал пачку «Мальборо», руки у него слегка дрожали. Он тоже прикурил, затянулся глубоко.
— Чёрт, — выдохнул он с дымом. — Вот это да. Вот это поворот.
— Теперь ты понимаешь, почему я такая… странная была и стала, — сказала я. — Представь, что у тебя в голове постоянно радио играет на всех частотах сразу, я только недавно научилась принимать это нормально.
Он кивнул, глядя куда-то вдаль.
— И вчера… этот человек…
— Он думал об «устранении». Очень чётко, холодно. Я не могла промолчать. Человеческая жизнь бесценна, любая
— И Зигзагу ты тоже не сказала правды, вы же о чем то говорили в машине?, — Я решали не говорить все Игорю, как есть, с него пока и так достаточно информации.
— Нет. Ему я сказала то, что сегодня ребятам. Про наблюдательность. Он и так поверил. Ему, думаю, всё равно, как я узнала. Ему был важен результат.
Мы сидели молча. Он докурил, раздавил окунок о бетон.
— И что теперь? — спросил он. — Ты с этим… жить будешь? Это навсегда?
— Не знаю, — честно ответила я. — Думаю, да. Надо учиться с этим жить. Контролировать.
— И… ты можешь прочитать, что я сейчас думаю? — в его голосе прозвучала нотка вызова.
Я посмотрела на него, сфокусировалась. Его мысли сейчас были хаотичными, как после взрыва: обрывки наших разговоров, образ пистолета, моё лицо, чувство полной потери опоры под ногами… и на самом дне — тихое, зарождающееся чувство ответственности. «Надо её беречь. Она… одна. И она в опасности из-за этого своего дара. Нельзя бросать.»
Я отвела взгляд.
— Ты думаешь, что я в опасности. И что тебе надо меня беречь. И что я одна.
Он не стал отрицать. Просто кивнул.