Страница 185 из 222
Глава 65
Магдала
Утром после экзамена я проснулась с непривычным чувством лёгкости. Вчерашнее напряжение отпустило, и теперь казалось, что всё самое страшное позади. Я лежала в кровати, слушала, как за окном чирикают воробьи, как на кухне гремит посудой мама, собираясь на работу, как бабушка тихонько что-то бормочет в своей комнате. Обычное утро обычного дня. Но, открыв глаза и вспомнив вчерашний звонок Игоря, я поняла, что настоящая жизнь не ждёт. Сегодня мы снова едем в контору.
Я быстро оделась в обычные джинсы и свитер, надела удобные кроссовки, собрала волосы в хвост. В зеркале отражалась обычная девчонка, ничем не примечательная, такая, каких тысячи. Именно такой я и должна была быть сегодня. Игорь ждал у подъезда, как всегда, спокойный и собранный. На нём были тёмные джинсы и серая футболка, поверх лёгкая куртка.
— Привет, — сказала я, подходя.
— Привет, — ответил он, и в его глазах мелькнула улыбка. — Готова?
— Готова, — вздохнула я. — Насколько это вообще возможно.
Мы молча дошли до метро, спустились в вагон. Утренняя Москва только просыпалась в вагонах было ещё не слишком людно, ехали в основном те, кто начинал работу рано или кто далеко работал. Я смотрела на проплывающие за окном станции и думала о том, какое задание нас ждёт на этот раз. После истории с журналами, которая была нашей личной инициативой, возвращение к официальной работе казалось одновременно и привычным, и немного чужим. Как будто мы на время выпали из одной реальности, а теперь снова в неё возвращались.
В конторе мы встретили Наташу. Она уже собиралась куда-то уходить, но, увидев нас, приветливо махнула рукой и подошла ближе. Я заметила, что лицо молодой женщины было каким-то напряжённым, хотя она старалась улыбаться нам.
— Вы к полковнику? — спросила она тихо. — Он ждёт. Поднимайтесь сразу.
— Что-то случилось? — спросил Игорь, заметив её напряжённое лицо.
— Ничего особенного, — ответила она, но в её голосе мне почудилась какая-то тревога, и глаза у неё были беспокойные. — Сейчас все сами узнаете. Идите, он всё сам расскажет.
Мы поднялись на второй этаж и постучали в знакомую дверь.
— Войдите, — раздался из-за двери голос Петра Фёдоровича.
Мы вошли. Кабинет выглядел как обычно. Но сам полковник выглядел иначе. Он сидел не в кресле, а стоял у окна, повернувшись к нам спиной. В его позе чувствовалось что-то напряжённое, даже тревожное. Руки он держал за спиной, и я заметила, как он сжимает пальцы.
— Садитесь, — сказал он, не оборачиваясь.
Мы сели на стулья напротив стола, как делали уже много раз. Пётр Фёдорович постоял ещё несколько секунд, потом повернулся и медленно прошёл к своему креслу. Лицо у него было усталым, под глазами залегли тени, морщины стали глубже. Он выглядел так, будто не спал всю ночь или как будто заболел.
— Ребята, — начал он, опускаясь в кресло, — у меня для вас необычное задание. Может быть, даже сложнее, чем то, что было раньше. Но важное. И очень деликатное.
Он открыл папку, которая лежала перед ним на столе, и достал оттуда несколько фотографий. На них была женщина, молодая, лет тридцати, с тёмными волосами. Рядом с ней часто мелькал мальчик лет двенадцати, худой, большеглазый, глядя на них сразу можно было понять, что это мать и сын. На обоих была простая, неброская одежда. Они не позировали, и было понятно, что их сфотографировали на улице в тайне от них.
— Это Магдала, — сказал полковник, показывая на женщину. — И её сын Васико. Они приехали в Москву из Грузии несколько месяцев назад, накануне Нового года. Бежали, можно сказать.
Он сделал паузу, давая нам осознать услышанное, и я поняла, что сейчас будет что-то важное.
— Вы, наверное, слышали, что в Грузии сейчас неспокойно? — спросил он, глядя на нас поверх очков.
Я кивнула. В новостях по телевизору и в газетах уже несколько месяцев говорили о волнениях в Тбилиси, о требованиях независимости, о столкновениях с милицией. Это были тревожные времена. Перестройка, гласность, открытость, всё это, как тогда казалось, должно было привести к лучшей жизни. Горбачёв говорил о реформах, об ускорении, о новом мышлении. Но вместо этого в стране нарастало напряжение, которое никто не мог контролировать.
В Грузии всё началось ещё в прошлом году, кажется, с осени. Национальные движения набирали силу, звучали призывы к выходу из состава Союза. Люди выходили на митинги, требовали восстановления независимости, которую республика потеряла в 1921 году. В Тбилиси проходили многотысячные демонстрации, и власти не знали, как на них реагировать. Одни говорили, что надо жёстко подавлять, другие, что нужно договариваться, искать компромиссы. А между тем напряжение росло, и многие, особенно те, у кого были русские или осетинские корни или кто просто боялся новой волны насилия, старались уехать, пока не поздно.
Я вспоминала газетные статьи, которые папа приносил домой, обрывки передач по телевизору, разговоры взрослых на кухне. Все чувствовали, что что-то меняется, что старый мир трещит по швам, но никто не знал, что придёт ему на смену, а я знала, но по понятным причинам не говорила никому.
— Магдала, Родилась в Грузинской ССР, — продолжал Пётр Фёдорович, вынимая из папки ещё одну фотографию — на этот раз старую, пожелтевшую, на которой была запечатлена молодая женщина в свадебном платье и мужчина в военной форме. — Но она замужем была за русским парнем, офицером. Он погиб в Афганистане два года назад. Там, в Грузии, у нее остались могила мужа, родителей, дом, друзья, соседи. Всё, чем живёт человек. Родственники мужа, которые живут в России,давно предлагали ей переехать, но она не хотела. Говорила, что это её земля, её дом, что она никуда не поедет. А потом начались волнения.Он перевернул фотографию, показывая нам обратную сторону, где было что-то написано от руки, но я не успела разобрать.
— Она тоже не чистая грузинка по крови, — продолжил он. — Её мать была русской, а отец грузин. И в Грузии, когда начались беспорядки, это стало проблемой. Её сына в школе начали травить. Одноклассники обзывали его, били, говорили, что он чужой. Соседи стали коситься, перестали здороваться, шептались за спиной. А однажды вечером к её дому пришли какие-то люди и сказали, что если она не уедет, будет хуже.
Он замолчал, давая нам осознать услышанное. Я смотрела на фотографию женщины с печальными глазами и думала о том, что пришлось ей пережить. Потерять мужа, а потом и дом, который она считала своим.