Страница 116 из 222
Глава 42
Жизнь и учеба
И я училась. Сквозь боль, слёзы, усталость. Потому что выбора не было.
А ещё нам вменили обязательные пробежки. Каждый день, кроме воскресенья. Утром или вечером, на наш на выбор. Мы с Игорем переглянулись и единогласно решили: вечером.
Во-первых, утром мы и так еле вставали в школу. Во-вторых, вечерние пробежки давали нам то, чего мы были лишены в остальное время,возможность побыть вдвоём, без присмотра, без чужих глаз.
Мы бегали в парке недалеко от дома. Там были старые липы, кривые дорожки, почти всегда пустынно. В семь вечера, когда начинались смеркаться, фонари зажигались неохотно, и мы могли бежать рядом, касаясь друг друга локтями, иногда перехватываясь за руки, когда никто не видел.
Сначала мы просто бегали. Потом начали разговаривать. О том, что было днём, о тренировках, о странных снах, которые снились мне после гипноза, о том, как сильно скучаем по нормальной жизни, которой у нас больше никогда не будет.
— Ты не жалеешь? — спросил как-то Игорь, когда мы остановились перевести дух у старого дуба.
— О чём?
— О том, что согласилась. Что мы теперь часть всего этого.
Я посмотрела на него. В полумраке его глаза блестели, как у волка, и я вспомнила, как он смотрел на меня тогда, в камере, сквозь стекло с решёткой.
— Нет, — ответила я честно. — Не жалею. У нас не было выбора. А если бы и был… я бы всё равно выбрала быть с тобой. Где угодно. Хоть здесь, хоть в тюрьме, хоть на Луне.
Он улыбнулся,той редкой, тёплой улыбкой, которая предназначалась только мне. Потом наклонился и поцеловал осторожно, стараясь не задеть разбитую губу, которая уже почти зажила.
— Я тоже, — прошептал он. — Я тоже.
Мы побежали дальше. Впереди была ещё полпути, тёмный парк, редкие прохожие и целая вечность, которую нам предстояло прожить вместе.
Так проходили наши дни. Понедельник — психолог и гипноз. Среда — профессор и развитие дара. Пятница — спорт и усталость. А между ними школа, уроки, домашние задания, которые мы делали наскоро, чтобы успеть на метро, и вечерние пробежки, которые стали для нас островком свободы среди океана секретности и дисциплины.
Мы менялись. Мы взрослели. Мы учились быть не просто Леной и Игорем, а командой, частью системы, винтиками в огромной машине, название которой мы до конца не понимали, но уже начинали чувствовать.
И впереди было ещё много всего. Тренировки, испытания, настоящие задания. Но пока мы просто бежали по вечернему парку, держась за руки, и верили, что справимся со всем, что нас ждёт.
День сменялся днем, и наша жизнь вошла в странную, но уже привычную колею. Школа — Контора — дом — вечерние пробежки. Этот ритм подчинил себе всё, вытеснив прежние заботы и страхи. Мы почти перестали бояться,во всяком случае, того старого, липкого страха перед неизвестностью, который преследовал нас после истории с Зигзагом. Теперь страх стал другим: профессиональным, холодным, сконцентрированным на задачах и нормативах. Боишься не того, что тебя убьют, а того, что не сдашь зачёт по ментальной защите или провалишь норматив по физподготовке.
Наши успехи в Конторе были неровными — как американские горки. То взлёт, то падение, то снова взлёт.
Понедельники: битвы с гипнозом
Александр Петрович оказался не просто гипнотизёром, а настоящим виртуозом своего дела. Каждую неделю он придумывал для меня новые испытания, новые мороки, новые способы пробраться в моё сознание. Иногда у него получалось. Иногда — нет.
— Сегодня будем работать с эмоциональными якорями, — объявил он в один из понедельников. — Лена, я буду вызывать у тебя сильные чувства: страх, радость, гнев, любовь. Твоя задача, не провалиться в них, а наблюдать со стороны. Как будто ты смотришь кино про себя.
Он щёлкнул пальцами, и я вдруг оказалась в своей комнате, в детстве, не Лены Соколовой, а именно меня. Мне было лет пять, я сидела на ковре и играла в куклы. В комнату вошла мама, молодая, красивая, с улыбкой. Она протягивала мне что-то, кажется, шоколадку. Я почувствовала такой прилив счастья, такой знакомый, тёплый, забытый восторг, что слёзы навернулись на глаза.
«Это морок, — зазвучал в голове голос. — Не поддавайся. Это просто воспоминание. Оно не настоящее».
Я сглотнула, заставила себя отстраниться. Картинка поблекла, мама исчезла, комната растаяла. Я снова сидела в кресле, напротив Александра Петровича.
— Хорошо, — кивнул он. — Засёк время,три минуты и вышла. В прошлый раз было пять. Прогресс.
Потом был страх. Меня заставили пережить тот момент в камере, когда я увидела Игоря в наручниках, с разбитым лицом. Сердце заколотилось, дыхание перехватило, я снова почувствовала ту ледяную волну отчаяния.
«Дыши. Считай про себя. Раз, два, три, четыре…»
Я считала, заставляя лёгкие работать ровно. Страх отступил, но не исчез совсем, он остался где-то на периферии, как напоминание.
— Четыре с половиной минуты, — констатировал гипнотизёр. — Отлично. Раньше ты на страхе ломалась за минуту.
— Я тренируюсь, — выдохнула я.
— Вижу. Продолжай в том же духе.
С Игорем в эти дни было проще. Он сидел в соседнем кресле и просто… ничего не чувствовал. Александр Петрович пробовал на нём все методы, классический гипноз, эриксоновский, НЛП, даже какие-то восточные техники, о которых я ничего не знала. Игорь оставался невозмутим, как скала. Максимум, на что реагировал, это попытки вызвать головокружение или ощущение, что «что-то не так» и то в легкой форме.
— Уникальный случай, — вздыхал Александр Петрович, вытирая пот со лба. — Я за тридцать лет практики такого не встречал. Он вообще не берёт гипноз. Ни в каком виде. Даже под наркозом, наверное, будет в сознании.
— Это хорошо? — спрашивал Игорь.
— Для нас — бесценно. Для тебя, иногда тяжело. Представь, что ты никогда не сможешь расслабиться по-настоящему, отключить голову. Даже во сне твой мозг работает на полную катушку.
Игорь пожимал плечами. Он не знал другой жизни. Он привык.
Среды: уроки Анны Борисовны
Анна Борисовна Золотарёва оказалась женщиной старой закалки, то есть из тех профессоров, что помнят ещё довоенные времена, цитируют наизусть Павлова и Сеченова и требуют от учеников железной дисциплины. Ей было под семьдесят, но держалась она прямо, говорила чётко, а взгляд её серых, чуть навыкате глаз пронизывал насквозь.