Страница 22 из 121
Медсестра, чье дыхание было таким же неровным, как у ее пациентов, прошла мимо них, ее руки были перевязаны грязными бинтами, которые не следовало использовать, но которые можно было бы использовать повторно. Виви и Карлота мгновенно сняли пальто и приступили к работе. Промывали раны и носили воду, держали на руках крошечных младенцев, которые плакали по матерям, которых никто не мог найти.
После двух унылых часов Виви нашла телефон и отменила встречу с их водителем. Через два часа после этого, когда она позволила себе немного поплакать в пустом боковом коридоре, наконец появился Эмилио, весь в пыли, но, к счастью, целый. Облегчение от того, что увидела его невредимым, нахлынуло на нее, как вспышка света. Все, что она могла сделать, это не броситься в его объятия. Она, конечно, не могла скрыть, как она была счастлива.
' О, слава Богу, вы не пострадали; слава Богу, вы здесь. Медсестры сказали, что это была бомбежка, но я никогда не видел, чтобы пострадало столько мирных жителей одновременно. Я в ужасе от того, что мы потеряем больше, чем сэкономим.
Она помахала ему, чтобы он подошел ближе. Но ее сердце чуть не остановилось, когда он это сделал. Его кожа была как бумага, а глаза — как у призрака.
' В чем дело? Чего я не знаю?
Его слова вырывались отрывистыми ударами, которые напоминали свист пуль в самолете.
' Бомбы. Они попали в дом моей семьи. Мне потребовались часы, чтобы найти своих родителей, я думал, они мертвы. Я все еще не уверен, что они живы..."
Его лицо было таким открытым и таким беспомощным, что она перестала сомневаться, как ей следует себя вести. Ее руки потянулись к нему так легко, как будто ему больше нигде не суждено было быть, кроме как внутри них. Она поймала его, когда он соскользнул по стене и обмяк. Она последовала за ним вниз, на пол, пытаясь выровнять его дыхание, поскольку мужчина, который никогда не использовал больше слов, чем было необходимо, внезапно не смог перестать говорить.
' Бомбардировка. Это слишком простое объяснение. Это было нереально, Виви; это было похоже на что-то из фильма. Это была резня. Тщательно спланированная, блестяще спланированная резня. Один самолет, двенадцать бомб, по крайней мере, так говорится в первых отчетах. Каждое прямое попадание по самым оживленным районам города, вот почему здесь так много мирных жителей. И пилот — должно быть, немец — летел так высоко, что никто не слышал его приближения, и все же он мог определять свои цели с точностью совы, выслеживающей мышь.
Виви схватила обе его руки и крепко сжала их в своих. Его пальцы были такими холодными, что казалось, будто его тело сжалось. А когда он снова заговорил, его ледяные пальцы задрожали.
' Вот с чем мы боремся, Виви. Это то, что я должен был знать с самого начала. Люди из Рейха, которые убивают, как машины. Которые нападают на женщин и детей, как будто они солдаты. Тот самолет, тот уровень мастерства… его можно было использовать для нападения на военные базы. Он мог разрушить укрепления, которые мы построили вокруг университета. Мы бы поняли это; мы бы ожидали этого. Вместо этого пилот искал женщин и детей, как будто чувствовал их запах. Как будто это была игра. Как мы должны защищаться от таких жестоких людей? Как мы должны побеждать, если враг, с которым мы сражаемся, не человек?"
Он был в шоке — она чувствовала дрожь в его руках и теле. Она чувствовала, как дрожь проникает в нее, как будто их грани растворились. Он был в шоке, и все, что имело значение, — это помочь ему пережить это.
' Оставь это, Эмилио. Дай волю слезам.
Он задыхался, дыхание вырывалось из него судорожно, как будто у него его почти не осталось. Он покачал головой, но ничто не могло остановить его слез, когда он начал рыдать.
Виви положила его голову себе на плечо. Она погладила его густые волосы. Но она ничего не сказала, потому что сказать было нечего. Было бы слишком легко дать ему пустой ответ, сказать ему, что это всего лишь один день, что войну нельзя проиграть, но во лжи не было утешения.
По всем параметрам это был не просто один день; по всем параметрам Франко одержал верх. Он объявил себя Эль Каудильо, правителем Испании. По словам Ханнеса, Гитлер вскоре поддержит его позицию. Он основал то, что по сути было судом в городе Бургос, на севере страны. Ожидалось, что он возьмет Мадрид в течение следующих двух недель. Они оба знали правду; они оба знали, что ссора может стать только хуже, но сейчас не стоило говорить об этом.
— Прости. Я не хотел, чтобы ты это видел. Это никому не поможет...
Виви почувствовала, как тело Эмилио напряглось, когда он взял себя в руки. Она почувствовала, как он начал отстраняться от нее. И она не хотела, чтобы он уходил.
' Не говори так. Не извиняйся за то, что ты хороший человек, за заботу. Позволь мне помочь тебе, Эмилио. Позволь мне разделить твою боль.
Он отодвинулся, но совсем чуть-чуть. Он посмотрел на нее снизу вверх, его глаза снова потемнели, пока не стали глубокими и непостижимыми, как колодец. Виви выдержала его взгляд. Она не могла отвернуться, да и не хотела. Она не могла сосредоточиться ни на чем, кроме ощущения его тела в своих объятиях. До этого они едва касались друг друга. Они никогда раньше не оставались наедине, с тех пор как она рассказала ему, кто она такая в музее Изящных искусств. Они старательно держались на расстоянии друг от друга в тех случаях, когда их пути снова пересекались там или в больнице, и таких случаев было очень мало. Несмотря на ее тщательно продуманные планы, Ханнес заставлял ее готовить обеды и ужины, и Виви не могла передвигаться по городу так свободно, как надеялась. Карлота была ее посыльным, сбрасывая тщательно сформулированные фрагменты информации, которые она почерпнула из посольства, в магазины, обозначенные Эмилио как безопасные пункты передачи. Магазин сладостей, кондитерская, канцелярский магазин. Места, которые посетила бы служанка богатой женщины.
Но каждый раз, когда мы встречались, мы были единственными людьми в комнате. Он чувствовал это так же сильно, как и я. Воздух между нами танцует, как будто пылинки притянуты магнитами.