Страница 32 из 123
Я села чуть выше, опираясь на подушки. От этого движения длинная рубашка — уже не моя форменная, а чужая, мягкая, светлая — соскользнула с плеча. Я замерла.
Потом перевела взгляд на Ариана. Он понял раньше, чем я успела спросить.
— Твою одежду унесли очистить жрицы. Она задубела от океанской воды. Жрицы настояли. Эта — храмовая. Временная.
Я кивнула. Ладно. Это было даже разумно. Ходить всю ночь в солёной сырой форме и правда было бы глупо.
Но всё равно было странно сидеть перед ним в чужой одежде, с распущенными волосами, без сапог, без привычной жёсткой оболочки офицерской собранности.
Слишком… открыто.
Может, поэтому следующий вопрос сорвался сам собой:
— Меня переодели жрицы?
— Да, — он ответил без запинки, честно глядя мне в глаза. Я поверила. Он улыбнулся, понимая мои чувства. Надеюсь.
— Ты всё время был здесь?
— Да.
— Даже когда я спала?
— Да.
Я отвела взгляд в сторону чаши. Почему-то от этого стало так спокойно, что почти больно.
Сколько себя помню, рядом со мной всегда были либо подчинённые, которые ждали приказа, либо люди, пытавшиеся чего-то от меня добиться. Даже отец любил меня по-своему сурово и всегда учил прежде всего держаться. Не падать, не жаловаться, не давать слабину. Это было не жестоко — просто таков был мир, в котором мы жили.
А теперь рядом сидел мужчина, который остался только потому, что я в полубреду сказала, что он мне нужен.
И не потребовал за это ничего. Я опустила взгляд на знак на запястье.
Он светился уже совсем слабо. Тихо. Словно встроился в меня окончательно.
— Ариан, — сказала я после короткой паузы. — Что это за ощущение? Будто я… больше, чем была на закате.
Он ответил не сразу.
— Думаю, твои каналы стали проводить больше силы. Не потому, что кто-то насильно влил её в тебя. А потому что…наш…резонанс убрал часть внутренних преград. Иногда мы сами долго держим себя в слишком жёсткой форме, даже не замечая этого.
Я медленно провела пальцем по краю чаши.
— То есть проблема не в количестве силы, а в способности правильно её пропускать?
— Не только, — сказал он. — Но часто — да. Сила Мира, энергия, не любит, когда её пытаются удерживать как добычу. В живом она течёт лучше там, где есть согласование и принятие, а не только жёсткая воля.
Я посмотрела на него внимательнее.
— У вас так учат с детства?
— Лучших и нужных — да. Остальных… по-разному. Кто-то слышит это рано. Кто-то никогда.
Мне вспомнились академические залы, сухие схемы потоков, преподаватели, разделённые на два лагеря. Одни учили чувствовать рисунок печати, материала, местности, собственного тела. Другие — брать мощностью, продавливанием, давлением, “правом сильного контура”.
И внезапно всё это выстроилось в удивительно ясную картину.
Разница была между сотрудничеством с физикой мира и попыткой обращаться с ней как с бессловесным топливом.
— Если кто-то рвёт Завесу, — тихо сказала я, — то он действует именно вторым способом.
— Да.
— Он не ищет резонанс. Он ломает структуру.
— Да.
Мы посмотрели друг на друга.
И в этот миг мне стало совершенно очевидно, почему это важно не только для нас двоих. Если мир — не пустая сцена, а связанная живая система, то повреждение её узлов не остаётся локальным. Оно расходится. В воде. В течениях. В погоде. В людях. В границах.
А значит, кто бы ни стоял за этим, он опасен для всех. Слишком большой вывод для одной ночи. Но, боюсь, верный.
Тихий стук раздался у входа прежде, чем я успела развить мысль дальше. В комнату вошла третья жрица — та самая, с самым тихим и глубоким голосом.
Она несла плоскую чашу из белого камня, в которой мерцала вода с тонкими нитями серебряного света.
Её взгляд скользнул по мне, по Ариану, по расстоянию между нами — к слову, уже совсем небольшому — и остановился на моём лице.
— Ты вернулась яснее, — сказала она.
— Предпочитаю держать планку, — отозвалась я.
В её глазах мелькнула тень одобрения.
— Хорошо. Тогда можно продолжить укрепление. Если ты не против присутствия пары.
Я покосилась на Ариана.
— Нет, — сказала честно. — Наоборот.
Жрица кивнула.
— Я так и подумала.
Она поставила чашу на низкий столик и подошла ближе.
— Ляг удобнее. И не сопротивляйся потоку, когда он пойдёт. Ты слишком привыкла держать структуру, дитя суши. Сейчас от тебя требуется обратное.
Я послушалась и легла, устроившись выше на подушках. Ариан пересел ближе, так, чтобы я могла видеть его, если захочу. И это уже само по себе почему-то делало всё проще.
Жрица опустила пальцы в чашу, потом коснулась воды на моём лбу, горле, запястьях и в центре груди — там, где особенно остро ощущался внутренний узел резерва.
Сначала ничего не произошло. Потом по телу разлился холод. И сразу за ним — тепло.
Я ахнула и невольно вцепилась пальцами в край покрывала.
Сила, которую она вела, не вторгалась в меня. Она словно подсвечивала линии изнутри, помогая им расправиться, снять спазм, вспомнить собственную правильную форму. Там, где раньше всё было похоже на сжатый кулак, теперь медленно раскрывалось.
В какой-то момент я закрыла глаза. И снова увидела структуру. Но теперь не храма — свою.
Тонкие линии под кожей, живые, пульсирующие. Места старых перегрузок. Узлы жёсткого самоконтроля. Трещинки от перенапряжения. И рядом — другое свечение. Бирюзово-золотое. Не входящее насильно, а просто присутствующее рядом. Согласующее. Успокаивающее. Стабилизирующее.
Ариан.
Я, кажется, сама потянулась к нему рукой.
И почти сразу мои пальцы оказались в его ладони. После этого стало легче. Бездна Океана, какая я стала тактильная. Кошмар. Я прошлого дня уже рвала бы на себе волосы.
Сила продолжала течь.
Жрица что-то тихо напевала — не песню, не молитву, а скорее ритмическую схему, на которую отзывалась вода в чаше и жилы в стенах. Комната будто на время превратилась в малую модель храма: токи выравнивались, напряжение уходило, моё собственное тело вспоминало, как быть не полем боя, а частью мира.
Когда всё закончилось, я ещё долго лежала молча. Потом открыла глаза.
Жрица внимательно смотрела на меня.
— Ну? — спросила я хрипловато.
— Ты сильнее, чем думала о себе, — ответила она. — И жёстче, чем следовало бы.
Я фыркнула.
— Это я уже слышала.
— Но теперь, возможно, сможешь почувствовать разницу.