Страница 56 из 152
Если уж на набережной шум и гам толпы, барабанный бой и звуки китайской музыки производили такой адский концерт, что хоть беги, то в собственном китайском городе было еще куда хуже. Каждую минуту нам под ноги летели с треском разрывающиеся хлопушки, большинство гуляющих и толкающихся вокруг китайцев держали в руках курящиеся свечки, гремели длинными, волочащимися по земле цепями или колотили об землю железными посохами. Все дома без исключения, даже самые беднейшие, пестрели флагами, и перед каждым из них было воздвигнуто по жертвеннику или, по крайней мере, выставлено по столику, покрытому полотном. Посредине таких жертвенников или столиков стояли песочницы с дымящимися курительными свечками, а по обе стороны песочниц горели еще в оловянных подсвечниках свечи красного воску. На улице попадались только мужчины и мальчики; женщинам было предоставлено смотреть на редкое зрелище из домов, и они вовсю пользовались столь редким случаем. Все окна, балконы, крыши и садовые стены были заняты стоящими и сидящими женщинами в праздничных нарядах, преимущественно голубого цвета, изредка зеленого, черного или белого; желтого же или красного платья я не видал ни единого. Лица женщин, иногда положительно хорошенькие, были густо набелены и нарумянены; затейливые прически у богатых были украшены драгоценными нитками жемчуга, крупными камнями нефрита, у бедных же мишурой и бумажными цветами. Женщин богатых классов можно было отличить еще по их крохотным ножкам, которые они кокетливо просовывали сквозь решетки балконов.
Сначала я просто разобраться не мог во всей этой уличной сумятице; казалось, каждый задался целью отпраздновать день, посвященный языческому патрону города, по-своему. Богатые купцы города пожертвовали на праздник большие суммы денег, и из окрестностей привалили в город огромные толпы, в том числе всякий сброд, в надежде повеселиться на славу. Эти толпы еще увеличивались тысячами лодочников с судов, плавающих по Императорскому каналу.
Длинные живописные процессии протискивались по улицам сквозь густые толпы народа. Многие из участников процессий были в фантастических одеяниях. Некоторые носили длинные ярко-красные талары и высокие конические шапки, с воткнутыми в них горизонтально фазаньими перьями; другие сверкали золотой и серебряной мишурой; третьи щеголяли обнаженными до пояса, в ужасных звериных масках, и все были вооружены причудливым оружием: трезубцами, зигзагообразными мечами, шестоперами, копьями и посохами, обмотанными гремящими цепями.
Впереди некоторых процессий несли пестро разодетых детей, восседавших на высоких, в три-четыре метра высоты, шестах и, казалось, немало гордившихся своими украшениями – бумажными розами и всякой мишурой. В каждой процессии участвовало также несколько роскошных паланкинов, украшенных резьбой и позолотой, а иногда даже прямо кованых серебряных; в оконные отверстия паланкинов я видел страшные длиннобородые рожи деревянных богов. Перед каждой процессией двигался, кроме того, целый лес знамен, флагов, значков, зонтиков и дощечек с надписями, обозначавшими, к какому городскому цеху или гильдии принадлежала процессия.
Конные солдаты едва могли сдерживать напор толпы, окружавшей процессии. Многочисленные нищие с зачем-то наклеенными на лоб белыми бумажками положительно не давали нам прохода, бросаясь перед нами на колени. Вдруг из боковой улицы ринулась с криком и воем, размахивая оружием, новая фантастическая процессия – настоящая толпа бесноватых, бежавших из сумасшедшего дома. Между ними находилось несколько всадников. Мы не могли двинуться ни взад, ни вперед. Густая толпа скоро так стеснила нас со всех сторон, что меня оттерли от моего спутника; я попытался пробиться к нему, но мне преградили дорогу крупы лошадей конной полиции. В то же время какой-то человек дикого вида, размахивая посохом с железной цепью, принялся кричать на меня, видимо, науськивая на меня толпу. Я заметил, как брови окружающих насупились, в воздухе замелькали угрожающе поднятые кулаки. Наконец, разъяренный человек плюнул в меня и замахнулся посохом, чтобы сбить меня с ног. Теперь надо было держать ухо востро. Я был один среди тысяч фанатично настроенных китайцев, воспламеняемость которых достаточно известна из частых, внезапных избиений иностранцев, и одна минута колебания, замешательства, пожалуй, стоила бы мне жизни. Быстро решившись, я схватился за револьвер, лежавший в правом боковом кармане, но задел при этом рукой футляр с биноклем и, повинуясь какому-то внезапному наитию, выхватил вместо револьвера бинокль и приставил его к глазам. На всех лицах выразилось изумление, крики и вой смолкли, и тот же бешеный, который собирался смять меня, вырвал бинокль из моих рук. Едва он приставил его к своим глазам, как начал смеяться и затем стал поочередно давать смотреть в бинокль соседям. Удивление смотревших в бинокль так подействовало на остальных, что один из всадников в свою очередь отнял бинокль у моего недавнего врага, со смехом поглядел в стекла, и передал бинокль товарищу. Восклицание всадников вызвали величайшее веселье в толпе, все громко смеялись, и я счел за лучшее вторить их смеху. Переходя из рук в руки, бинокль мой, наконец, попал к человеку, стоявшему на углу поворота в узкий переулок. Я протискался к нему, со смехом взял у него из рук бинокль и без оглядки скрылся в переулке, который был как раз настолько широк, чтобы пропустить одного человека. В этот же переулок спасся мой спутник, и я, к своему величайшему удовольствию, нашел его у другого конца этого темного прохода.