Страница 34 из 152
Девять часов. Блюда продолжали сменяться одно за другим; было, кажется, уже двенадцать или четырнадцать перемен, а обеду все конца не предвиделось. История становилась довольно скучной. Мой сосед справа с вежливыми поклонами совал мне в рот все новые и новые куски, соседка слева весело хихикала и пила со мной. Другие гости выражали свою полную удовлетворенность лакомыми блюдами на таком языке, для понимания которого не нужно знание китайской грамматики. Эти громкие, откровенные природные звуки исходили у них точно из самой глубины души. Да иначе и быть не могло после принятия такого количества лука, чеснока, разных масел, жира, кореньев, соусов, мяса, рыбы и горячей водки. Моя красавица занимала меня разговором. Она задавала мне самые удивительные вопросы, которые ее сосед слева, мой переводчик, передавал мне на ломаном английском языке. Я старался больше отвечать кивками головы и разными жестами, чтобы не смущать моего переводчика английским разговором; стоило мне начать говорить с ним, все дамочки громко хохотали и во все горло кричали: «Уез, уез!» Кларк тем временем, прикрываясь носовым платком, незаметно опоражнивал рот от сунутых туда кусочков. Весь его обед очутился, должно быть, таким образом под столом.
Жара, odeur chinois
[5]
[Китайский запах (фр.).]
, наполнявший комнату, запах горячей водки, кушаний сделали для нас, европейцев, пребывание в комнате положительно нестерпимым, и мы стали взаимно подбодрять друг друга знаками – выйти из-за стола на несколько минут. Хозяин, видно, понял эти знаки, потому что сам встал и с поклоном сказал мне несколько слов, после которых встали и все остальные гости. Наконец! У нас словно камень свалился с сердца, так мы вскочили, полагая, что отделались совсем. Но переводчик мой церемониально подошел ко мне и заявил, что хозяин пожелал доставить нам случай послушать этих молодых дам, лучших певиц в Кантоне, и выкурить трубочку-другую табаку, после чего можно будет продолжать обед. О, ужас! Итак, нам опять предстояло иметь дело со всем этим чесноком, луком, маслом и жиром! Мы перешли в соседнее помещение, где служанки дамочек подали нам кальяны, а длиннокосые слуги поставили перед каждым из нас по маленькой чайной чашечке без ручки; вдобавок, словно в подтверждение того, что в Китае все шиворот-навыворот, не чашечка стояла на блюдечке, а блюдечко прикрывало чашечку. Слуги приподняли блюдечки, бросили в чашечки по щепотке сереньких чайных листочков, обдали кипятком и опять прикрыли блюдечками. Гости брали чашечку в руки, слегка отодвинув блюдечко в сторону и, придерживая его пальцем, выпивали в образовавшуюся щелочку весь чай одним духом. Блюдечко удерживало чайные листочки в чашке. Ни сливок, ни сахару к чаю в Китае не полагается, да в них нет и надобности при превосходном качестве самого чая.
Домашний концерт
После того как певицы пропели под аккомпанемент гитары свои монотонные модуляции из мажорного тона в минорный, явился фокусник, который проделал перед нами ряд поистине изумительных фокусов. Мы очень были рады этой перемене, – нам стало уже невмочь треньканье гитары. Охотно простились бы мы после представления фокусника и с самим хозяином, чтобы спастись от продолжения обеда, но хозяин сообщил нам через переводчика, что как раз заказал для второй части обеда китайские деликатесы – ласточкины гнезда и плавники акулы. Пришлось опять последовать за длиннокосым обществом в столовую. Было десять часов, и до одиннадцати нас все обносили блюдами самых различных сортов; в числе их фигурировали и утиные языки, и свиные головы, и раки в чесноке с сахаром, и маленькие рыбки с маринованными сосновыми шишками, и поджаренные луковицы лилий, и рыбьи мозги с грибками и пр. Когда у моего переводчика не хватало запаса английских слов для объяснения всех этих блюд, он рисовал мне упомянутые предметы на бумажной салфеточке. Безвкусное блюдо, с виду похожее на суп à la tortue из телячьей головки, оказалось знаменитым супом из ласточкиных гнезд. Следующим блюдом явился поданный в маленьких блюдцах черноватый студень с застывшими в нем красноватыми яичными желтками; студень этот, однако, так сильно отзывался сернистым водородом, что я немедленно вынул изо рта подцепленный мной на палочки кусочек. Сосед мой удивленно поднял брови, а переводчик скорчил важную мину, говоря: «vely good; that vely old egg» (очень хорошо, очень старые яйца). Пишу «vely», а не «vеrу», так как китайцы не произносят «р», заменяя этот звук звуком «л». Очень старые яйца! Я узнал потом способ приготовления этих яиц из китайской поваренной книги. Пожалуй, рецепт этот может пригодиться нашим поварихам; вот он: из древесной золы, извести, соли, воды и разных ароматических трав изготовляется густая каша, в которую кладут свежие яйца и держат их в ней герметически закупоренными в течение сорока дней. Тогда яйца считаются уже годными для употребления в пищу, но вообще, чем дольше их держать так, тем лучше они становятся по китайским вкусам, все равно как наши вина. Яйцо, выдержанное в течение нескольких лет, считается наивысшим лакомством. Такими-то яйцами нас и угостили!
Впрочем, и все на свете ведь дело вкуса. Я спросил у переводчика, что такое сказал наш хозяин по поводу того, что я не оценил предложенного мне лакомства. Оказалось, что хозяин слыхал об употреблении европейцами в пищу сыра, изготовленного из коровьего, ослиного и овечьего молока; слыхал также, что европейцы дают сыру вылежаться, пока он покроется плесенью и протухнет еще хуже этих яиц; как же тогда объяснить, что мы брезгуем старыми яйцами? Что мне было отвечать ему на это?
После нескольких супов, приправленных благовонным маслом и лапшой, подано было блюдо, на вид из тонких мягких хрящей, оказавшихся довольно вкусными. Это и были знаменитые плавники акул; в пищу идет не мясо их, а лишь сваренные до мягкости хрящи. В промежутках между переменами блюд гости, все еще не успевшие, должно быть, заморить червячка, грызли сушеные семечки дыни, которые стояли перед каждым в маленьких блюдцах. Дынные семечки играли здесь роль жареного с солью миндаля, который грызется за обедами у нас. К счастью, на этот раз мы обошлись без блюда, составляющего вообще, по свидетельству путешественников по Китаю, принадлежность каждого парадного обеда, – без рыбы, зажаренной в касторовом масле. Четыре года спустя меня угостили в Цзи-хо, на южной границе Печжи-ли, на Хуанхэ, пирожными на касторовом масле.