Страница 25 из 152
Прогулки по китайским ремесленным кварталам
Европеец обыкновенно скоро пресыщается созерцанием разных достопримечательностей вроде пагод, кумирен и ворот, так как достопримечательности эти по большей части все похожи одна на другую. Меня, по крайней мере, каждый раз по прибытии в новый, незнакомый еще город, брал страх при одной мысли о предстоящем мне опять осмотре какого-нибудь храма Конфуция, кумирни или пагоды. Действительно интересные сооружения, как императорские дворцы и храмы предков в Пекине, недоступны для иностранцев, а те, которые доступны, как, например, находящиеся в Кантоне, представляют одни печальные развалины.
Куда интереснее всех таких сооружений самое житье-бытье и, главное, промышленность китайцев. Обыкновенно я поручал своему проводнику прежде всего вести меня в самые бойкие улицы, центры деловой и промышленной жизни, если вообще можно назвать эти узкие переулки таким громким именем. Во всяком случае, центром оказывался скорее всего я сам. Еще пока я двигался по улицам, свита моя ограничивалась обыкновенно несколькими десятками любопытных, стоило же мне остановиться, вокруг меня собиралась целая толпа, а, если я заводил с кем-нибудь разговор через переводчика или принимался приторговывать что-нибудь, уличные мальчики подымали такой крик и гам, что привлекали ко мне еще целые толпы из боковых улиц. Первое время этот грязный, оборванный сброд бывал мне в тягость, но потом я привык к нему. В таких случаях мне всегда вспоминался китаец, которого я еще мальчиком видел в Европе. Разве я не так же бегал за ним? Разве не так же дразнили его наши уличные мальчишки, дергая его за косу и всячески потешаясь над ним? Теперь его земляки только отплатили мне за мое прежнее любопытство.
В Кантоне китайцы интересуются европейцами куда меньше. Кантон в течение трехсот лет уже пригляделся к европейцам; европейцы там попадаются гораздо чаще и в большем количестве, нежели в других городах Китая. Поэтому появление их на улицах Кантона не собирает вокруг них больше десятка-другого любопытных, которых не так трудно держать от себя на некотором расстоянии. К тому же Кантон является Парижем или, пожалуй, вернее, Нью-Йорком Китая, как Пекин – его Вашингтоном. Кантон – центр китайской промышленности; сотни тысяч людей заняты здесь выделкой и производством всевозможных предметов и товаров, которые развозятся и разносятся по всей стране на бесчисленных джонках, лодках, ослах и спинах носильщиков. В Кантоне проживают самые искусные ремесленники, богатейшие купцы; здесь и лучшие магазины. Промышленность всех остальных китайских городов, в каких только я побывал на севере и на юге, представляет лишь слабую копию кантонской. Кантон в этом смысле – истинная столица Китая, тогда как все другие города в сравнении с ним не более, как провинциальные.
Чеботарь
Как и во многих городах Европы, каждая отрасль промышленности сосредоточивается в китайских городах в особых кварталах. Вот улица, длиною от одного до двух километров, вся занятая лавками-мастерскими золотых дел мастеров; лавки вообще теснятся так близко одна к другой, что я часто не знал, которой из них принадлежит та или иная витрина. Завернув за угол, я попал бы в квартал веерных мастеров, еще дальше – в квартал мебельщиков и т. д.
Один дом похож на другой. Нижние этажи заняты лавками-мастерскими; передних стен в них нет, ради лучшего доступа в помещение вообще скудного в этих улицах дневного света. В верхних этажах самые жилища. Перед каждым домом болтается множество красных, желтых, золотых и черных вывесок – целый лес вывесок, застилающий вид и свет, погружающий улицы в вечный полумрак, в котором проблескивают золотом и яркими красками эти самые вывески. Можно себе представить, что получилось бы, если бы в каком-нибудь большом европейском городе все вывески, прикрепленные горизонтально по стенам домов, оказались бы повешенными вдоль, на палках и шестах, и болтались бы по воздуху? В этих улицах вечная сутолока, шум и гам; десятки тысяч безбородых, длиннокосых, полуголых фигур лезут из кожи в погоне за работой, в борьбе за существование. Направо и налево в маленьких, полутемных сводчатых помещениях беспрерывно раздается с самого раннего утра до позднего вечера стук молотка, визг пилы, удары топора, свист рубанка и пр. Везде работают так усердно, словно торопятся окончить самый спешный заказ, который должен быть готов в тот же день. Какое трудолюбие! Какая неутомимость в работе и в творчестве!
В этих ремесленных кварталах Кантона я никогда не видал людей праздными или отдыхающими – за исключением тех случаев, когда они лежали неподвижными, холодными трупами под белым полотном в той же мастерской-лавке, где провели в работе всю жизнь. А в окружающих лавках продолжалась та же кипучая деятельность, хотя ни один из работников не знал, не будет ли данная работа последнею в его жизни, не отмечен ли уже он коварной смертью как ближайшая жертва. Зрелище этого усердного, кипучего труда заставляло меня забывать об ужасных условиях времени, вынуждающих меня ходить по этим улицам, держа во рту кусочек камфары и прикрыв нос платком, пропитанным камфорным спиртом. Я был единственным гуляющим, единственным праздношатающимся среди всех этих десятков тысяч трудящихся людей, и меня самого тянуло сесть за работу вместе с ними. Рассматривая теперь десятки вещиц, приобретенных мной во время прогулок по Кантону, я так и вижу перед собой этих полуголых, обливающихся потом тружеников, молча, сосредоточенно сидевших на сыром полу, вполне уйдя в свою работу. Своеобразный запах, свойственный всем предметам в Китае, и до сих пор не выдохся из моих вееров, вышивок, тканей и разных мелочей домашнего обихода. Стоит мне развернуть одну из этих чудесных вышивок, как меня обдает острым, затхлым запахом – смесью опиума, чая и сандального дерева. Запах этот неприятен, удушлив, я готов сказать – страшен; он напоминает могильный. Да и в самом деле, большая часть китайцев работает словно в могилах, и самая работа их вызывает жуткое чувство. Что, если бы эти сотни миллионов трудолюбивых людей побросали свои допотопные орудия и взялись за наши современные инструменты и машины? Что, если бы в сфере китайской промышленности явился свой Ли Хунчжан, который сумел бы обратить это неутомимое трудолюбие, эти богатые способности величайшей армии работников в мире против нас, европейцев? Что, если бы в Китае завелись сотни своих фабрик, доменных печей и литейных заводов? Что сталось бы с нами?
В лавке