Страница 26 из 62
К вечеру стало ясно, что до города не добраться. Кучер предложил остановиться на постоялом дворе у станции Крейн. Там имелись запираемая комната для судебной клади и ночной сторож. Мы составили акт временного хранения: ящик оставался в комнате, один ключ у меня, второй у Ранара, дверь опечатана хозяином и нами обоими.
Нам дали две комнаты на втором этаже. Между ними находилась общая столовая с одним большим столом. За ужином Ранар ел медленно, словно после разговора дорога отняла больше сил, чем точный нагрев.
— После обвинения отец перестал доверять своим записям, — сказала я.
Он отложил вилку.
— Я видел тетрадь.
— Не эту часть. Последние два года он переписывал каждую страницу трижды. На первой делал работу, на второй проверял числа, на третьей сравнивал почерк. Если находил разницу в наклоне буквы, начинал заново. Однажды не вышел из дома, потому что в списке покупок слово «мука» выглядело иначе, чем утром. Он решил, что кто-то заменил лист.
— Я не знал.
— Ты и не мог. Я никому не рассказывала. Когда он умер, люди говорили, что обвинение сломало его. Это слишком простая фраза. Он ел, спорил со мной, выращивал лук на подоконнике. Иногда смеялся. Но не мог больше поставить подпись и не проверить, принадлежит ли она ему.
— Элина…
— Не надо говорить, что тебе жаль. Я рассказываю не для этого. Ты сказал, что без образцов твои слова ничего бы не изменили. Может быть. Но отец хотя бы знал бы, что не придумал разговор с тобой.
Ранар не отвел взгляд.
— Я понимаю.
— Нет. Но услышал.
— Да.
Он не потянулся через стол и не пытался превратить признание в близость. Мы закончили ужин, проверили дверь хранилища и разошлись по комнатам.
Через несколько минут в мою дверь постучали. Ранар стоял в коридоре с заверенной копией страницы Орвена, которую мы везли среди рабочих бумаг.
— Я вспомнил знак рядом с ОР-312, — сказал он. — Можно показать?
Мы вернулись в общую столовую. Он положил копию под лампу и указал на маленький угловой штамп, похожий на две пересеченные черты.
— Это отметка предварительного приема королевского архива. Ее ставили до регистрации полного отчета. Если Орвен получил такой знак, хотя бы одна версия поступила в архивную приемную.
— Почему запись не нашли после обвинения?
— Предварительные материалы хранятся по имени комиссии, не автора. Комиссию возглавлял Тален вместе с регистратором Мейром. Искать следует входящие материалы комиссии за тот месяц. Запрос по делу Орвена их не найдет.
— Ты знал это двенадцать лет назад?
— Знал систему, но не видел штамп на его личной странице. На черновике, который он показывал мне, угол был закрыт лентой.
— Удобно.
— Да. Поэтому не прошу принять объяснение без реестра. Завтра отправим запрос через Карр.
Я переписала точную формулировку. Эта находка не оправдывала ни его прежнее молчание, ни мой поздний просмотр тетради. Она давала правильный путь поиска.
— Ты был на похоронах? — спросила я, прежде чем успела решить, нужен ли мне ответ.
— Стоял на другой стороне улицы.
— Почему не вошел?
— Ты заранее вернула письмо с соболезнованием.
— Я вернула письмо рода Вейр. Под ним стояла подпись Аделы.
— Я составил текст.
— В нем было написано, что совет чтит многолетнюю службу отца, хотя тот же совет отказался пересмотреть обвинение.
— Это была трусливая попытка сделать официальное письмо личным.
— Оно не было личным.
— Знаю.
— Почему ты не написал отдельно?
— Решил, что не имею права снова входить в твою жизнь ради облегчения собственной вины.
Я оперлась предплечьями о стол. В его решении была доля уважения и слишком знакомая привычка выбирать за меня, что мне полезно.
— Ты мог написать и оставить мне право не отвечать.
— Мог. Я снова превратил бездействие в осторожность.
— На этот раз ты хотя бы называешь это правильно.
— Поздно.
— Для отца — да.
Он принял ответ. Я не хотела причинить ему боль ради равновесия, но и не собиралась освобождать от факта, который нельзя исправить нынешней честностью.
— Спасибо за знак, — сказала я. — Передадим запрос утром.
— Доброй ночи, Элина.
— Доброй ночи.
После его ухода я не почувствовала ни примирения, ни прежней ярости. Появилась другая ясность: Ранар не был человеком, которого полностью лишили выбора, и не был человеком, которому нравилось причинять вред. Он много лет называл осторожностью решения, защищавшие прежде всего его самого. Теперь начал менять их там, где изменение стоило должности и имени. Этого еще не хватало для прощения. Хватало, чтобы слушать дальше.
Ночью я проснулась от шума во дворе. Оказалось, к станции прибыл курьер Риста. Он привез ответ местного судьи: мастерская Локса открыта, владелец получил обычное налоговое уведомление три дня назад и не заявлял об отъезде. Судья назначил опись на следующий день в шестнадцать часов, исходя из нашего прежнего времени прибытия.
Из-за задержки мы могли успеть только к вечеру. Я попросила курьера передать новую расчетную отметку, не раскрывая адрес мастерской посторонним. Потом снова проверила пломбу на двери.
Утром девятого дня мы выехали до рассвета. Дорога подсохла. Кучер менял лошадей на каждой станции и к трем часам показал башни Риста.
Город стоял на склоне над рекой и жил ремеслом. Вдоль главной улицы тянулись мастерские стекольщиков, печников, граверов. В воздухе держался запах угля и мокрой глины. Суд располагался рядом с площадью, в двухэтажном здании без ограды.
Местный судья Кевен Нар встретил нас у входа. Он был невысоким мужчиной с красными от постоянной работы у печей веками. Рядом стояли хранитель описи и городской пристав.
— Вы опоздали на два часа, — сказал Нар.
Я передала отметку о мосте и дорожный лист.
— Причина подтверждена. Поручение в этом ящике. Пломбы проверим сейчас.
Обе пломбы совпали с исходной описью. Мы с Ранаром открыли замки своими ключами, судья сверил оригинал и принял его к исполнению.
— Мастерская в пяти минутах, — сказал Нар. — Пристав наблюдал с улицы с трех часов. Локс закрыл ставни десять минут назад.
— Обычное время закрытия? — спросила я.
— Обычно работает до шести.
— Он видел пристава?
— Пристав был в гражданском.