Страница 25 из 62
Глава 9 Дорога в Рист
Глава 9 Дорога в Рист
Мост через Нерру сломался за два часа до нашего приезда.
Средняя опора просела после ночного дождя, настил перекосило, и городская стража остановила движение в обе стороны. Перед заставой скопились телеги, почтовые кареты и два торговых обоза. Люди спорили с дорожным смотрителем, будто тот лично выбрал утро для разрушения.
Наш кучер спрыгнул с козел и вернулся через десять минут.
— До вечера не откроют. Может, до завтра.
— Объезд? — спросила я.
— На север через Ласский брод. Шесть лишних часов, если вода не поднялась. Или назад на южную переправу — восемь.
Ранар вышел из экипажа и осмотрел очередь. Вдали над рекой кружил дракон-посыльный, переправляя легкие почтовые сумки. Судебный ящик между нашими сиденьями весил немного, но пломбы и два ключа делали простой полет невозможным.
— Я могу доставить копию поручения в Рист за час, — сказал Ранар. — Оригинал останется с тобой и приедет позже.
— Местный судья не сможет опечатать мастерскую по копии.
— Сможет предупредить наблюдателя.
— А Локс увидит дракона из Вейров над своей крышей и получит предупреждение раньше наблюдателя.
— Верно.
Он не стал предлагать привязать ящик к лапе или нести меня в превращении. Правила цепи хранения были неудобными, но ясными.
Я нашла смотрителя и получила письменную отметку о закрытии моста. Она понадобится для отчета о расходах и объяснения задержки. Затем мы сравнили маршруты по карте. Ласский брод сокращал путь, но после дождя мог оказаться непроходимым для экипажа. Южная переправа была надежнее и вела через почтовую станцию, где можно сменить лошадей.
— На север быстрее, — сказал кучер.
— Если проедем, — ответила я. — Судебная кладь не должна ночевать посреди разлившегося брода.
Ранар согласился с южным путем. Мы получили из залога деньги на смену лошадей по сигнальному подтверждению секретаря и внесли сумму в дорожный лист. Через двадцать минут экипаж развернулся.
До этого мы ехали почти молча. Теперь дорога стала длиннее на целый день, а за окном не происходило ничего, что требовало бы постоянного внимания. Поля сменялись редкими деревнями, колеса мерно ударяли по стыкам каменной насыпи. Судебный ящик стоял между нами.
— Почему ты не сказал комиссии про отчет отца? — спросила я.
Ранар посмотрел на меня. Он не сделал вид, что не понял, о каком времени речь.
— Потому что решил, что черновик недостаточно надежен.
— Это ответ помощника хранителя. Я спросила тебя.
Он помолчал.
— Я видел две страницы. На одной Орвен описал двойной край после повторного жара, на второй перечислил старые дела. Не было полного опыта, подписей второго эксперта и образца, который можно предъявить комиссии. Адела сказала, что публикация уничтожит доверие к семейным печатям и вызовет сотни споров. Я согласился передать только зарегистрированную часть, а черновик оставить до проверки.
— Проверка не состоялась.
— Я знал через месяц, что архивы отказали ему в образцах.
— И промолчал на дисциплинарном слушании.
— Да.
— Почему?
— К тому времени его обвинили в том, что он добавил ссылку на незарегистрированное исследование после выдачи отчета. Если бы я сказал, что видел черновик, подтвердил бы существование материала, но одновременно признал бы, что род Вейр скрыл его. Совет заявил, что я потеряю должность, а твоя помолвка с человеком, выступившим против рода, будет отменена.
— И ты выбрал должность.
— Выбрал. Еще сказал себе, что без образцов мои слова не спасут Орвена. Это было удобно, потому что позволяло считать молчание бесполезным, а не трусливым.
Он не добавил, что был молод, что отвечал за родственников или любил меня. Не попросил понять.
— На следующий день ты пришел ко мне, — сказала я.
— Да.
— Сказал, что комиссия не примет незаверенный черновик и нам стоит отложить свадьбу до окончания разбирательства.
— Я помню.
— Не сказал, что сам видел страницы.
— Нет.
— Если бы сказал, я бы потребовала, чтобы ты выступил.
— Поэтому и не сказал.
Ответ причинил боль своей простотой. Двенадцать лет я знала результат, но часть меня продолжала искать более сложную причину: ошибку, недоразумение, чужое давление, которое лишило его выбора. Давление было. Выбор тоже.
— Отец ждал тебя на втором слушании, — сказала я. — Он сидел у двери и каждые десять минут спрашивал, не приехал ли представитель Вейров.
Ранар опустил взгляд на свои руки.
— Я был в здании.
— Что?
— В архивной комнате этажом ниже. Адела потребовала присутствовать на случай запроса документов. Я слышал, когда объявили свидетелей. Не поднялся.
Я отвернулась к окну. За стеклом прошла придорожная часовня, затем склад сена. Мне не требовалось время, чтобы придумать ответ. Требовалось не сказать лишнее только потому, что теперь он наконец говорил правду.
— Это хуже, чем я знала.
— Да.
— Ты мог рассказать раньше.
— Мог.
— Почему сейчас?
— Потому что в деле Савины я снова увидел запись, которую семья хотела оставить внутри. Если бы объяснил только ту часть прошлого, которую легче простить, мое нынешнее решение ничего бы не стоило.
Я посмотрела на него.
— Ты ждешь прощения?
— Нет. Я жду, что суд спросит меня под запись. До этого ты должна знать, что услышишь.
— Суд еще не признал тебя свидетелем.
— Признает, если отчет Орвена зарегистрирован. Тогда мое молчание станет частью цепи.
— И ты потеряешь архив.
— Возможно.
— У тебя всегда была возможность уйти.
— Была. Я не воспользовался ею тогда. Сейчас уход до передачи документов снова помог бы совету. Поэтому останусь до тех пор, пока законно не открою все, что обязан, а потом не стану прятаться за должностью.
Разговор закончился без примирения. Я не чувствовала облегчения. Зато больше не строила догадки о том, где он находился во время слушания отца. Точный факт был тяжелее удобной неизвестности, но с ним можно было жить.
К южной переправе мы прибыли после полудня. Паром перевозил по две кареты. Пока ждали очередь, я проверила пломбы на ящике и записала время. Ранар расписался рядом. На другом берегу мы сменили лошадей и отправили в Рист сигнал о задержке без указания цели визита.