Страница 59 из 77
— Как любишь? Как собственность? Как заслуженную награду за подвиги?
— Люблю, как семью!
— А семья — это что? Чек за оплаченные услуги?
— Замолчи!
— Не замолчу! Потому что надоело смотреть, как ты её мучаешь своей «заботой»!
— Я её не мучаю!
— Мучаешь. Каждым своим вздохом мучаешь. Она тебе должна за дом, за деньги, за подарки. И ты это помнишь каждую минуту.
— А ты что ей даёшь? Кроме постели?
— Даю лёгкость. Ощущение, что она женщина, а не домработница с окладом.
— Виктор, хватит! — Ольга пытается его остановить, но он не слушает.
— Хватит молчать! Пусть он знает правду! Ты к ней приходишь как к сотруднику. Поесть, переспать, переночевать. А потом — снова на подвиги. На подработки. На спасение человечества.
— Я работаю для семьи!
— Работаешь от семьи! Потому что дома неуютно! Потому что она тебе не благодарна так, как ты хочешь!
— Неправда!
— Правда! И она устала от этого! Устала чувствовать себя виноватой за каждый рубль, который ты на неё тратишь!
Хочу ударить его. Кулаки сжаты, мышцы напряжены. Но Ольга встаёт между нами, кладёт руку мне на грудь.
— Лёша, не надо. Пожалуйста.
— Скажи ему правду! — кричу на неё. — Скажи, что он врёт!
— Он… он не всё говорит неправду.
— То есть что-то правда?
— Лёша, ты действительно… ты работаешь не для нас. Ты работаешь от нас.
— Это как?
— Ты избегаешь дома. Потому что дома ты чувствуешь, что мы тебе не достаточно благодарны. А в работе ты герой, спаситель.
— Чушь!
— Не чушь. Ты любишь нас не такими, какие мы есть. А такими, какими мы должны быть в ответ на твои жертвы.
Я хочу отмахнуться, но узнаю в её словах собственную привычку: дома ждать благодарности, а на работе — подтверждения, что без меня не справятся.
— А с ним тебе легче?
— С ним я просто женщина. Не должница. Не получательница благотворительности.
— Значит, я для тебя благотворитель?
— Лёша, ты хороший человек. Но ты даёшь не то, что нужно.
— А что нужно?
— Нужно, чтобы меня хотели. Не за что-то, а просто так. Чтобы со мной хотели быть, а не чтобы мне помогали.
— Я хочу с тобой быть!
— Хочешь, чтобы я была благодарна. Это разные вещи.
Виктор слушает молча, не торжествует. Видимо, понимает — для Ольги этот разговор тоже мучителен.
— Оль, так ты идёшь с ним или остаёшься со мной?
— Я… я иду с ним.
— А дети?
— Дети поедут с нами.
— Все?
— Все.
— В том числе Алёшка?
— В том числе Алёшка.
Понимаю — это конец. Не только наших отношений. Конец моей попытки стать отцом, создать семью, начать новую жизнь.
— Когда уедете?
— На следующей неделе, — отвечает Виктор. — У меня работа новая началась.
— Понятно.
Поворачиваюсь, иду к машине. Они не останавливают, не зовут. Ольга плачет, но тихо, чтобы другие посетители не слышали.
Сажусь за руль, завожу двигатель. Руки дрожат от адреналина и бессилия. Хочется вернуться, сказать что-то важное, последнее. Но что сказать? Что они правы? Что я действительно любил не их, а свою роль спасителя?
Еду домой по жаре, радио играет ту же весёлую песню. Абсурд — мир рушится, а музыка звучит, как будто ничего не произошло.
Дома дети играют в саду. Алёшка строит замок из песка, Петя помогает ему, Маша читает книжку в тени. Увидев меня, Алёшка бежит навстречу:
— Папа! Смотри, какой замок!
— Красивый замок, тёзка.
— А где мама?
— Мама… мама скоро придёт.
— А почему у тебя лицо грустное?
— Жарко очень. Устал.
Маша поднимает голову от книги, внимательно смотрит на меня. Она старше остальных, чувствует подтекст.
— Дядя Лёша, а вы с мамой не ругались?
— Нет, Машенька. Не ругались.
— А почему тогда вы оба грустные?
Из горла кота ребёнка не выдернешь. Дети всё видят, всё понимают. Просто не знают, как это назвать.
— Взрослые иногда грустят. Это нормально.
Через час приезжает Ольга. Лицо опухшее от слёз, но она старается выглядеть обычно. Готовит ужин, купает детей, читает им сказки. Будто ничего не произошло.
Когда дети засыпают, мы сидим на кухне. Молчим. Что говорить после того кафе?
— Лёш, — тихо начинает она, — мне очень жаль.
— За что жаль?
— За то, что не получилось. За то, что причиняю боль.
— А можно было не причинять?
— Можно было врать дальше. Но это хуже.
— Для кого хуже?
— Для всех. Для тебя, для меня, для детей.
— Дети-то при чём?
— Дети видят, что между нами нет любви. Только обязательства. Это плохо для них.
— А с Виктором будет любовь?
— Не знаю. Но будет честность.
— В чём честность?
— В том, что мы не будем изображать семью, которой не являемся.
Встаю из-за стола, иду к окну. На дворе всё ещё жарко, хотя солнце садится. Асфальт остывает, но медленно.
— Оль, а что дети скажут, когда узнают?
— Скажу, что папа Лёша не сможет больше с нами жить. Но будет помогать и навещать.
— Буду?
— Будешь, если захочешь.
— А если не захочу?
— Это твой выбор.
Поворачиваюсь к ней.
— Ольг, а ты хоть немного меня любила? Или только пользовалась?
— Любила. По-своему любила. Но это была любовь-благодарность, а не любовь-желание.
— В чём разница?
— В том, что благодарность кончается. А желание должно оставаться.
— У тебя к нему желание?
— К нему есть то, чего не было к тебе. Лёгкость. Ощущение праздника.
— А стабильность?
— А стабильность… может, она не так важна, как кажется.
— Может, и не важна.
Сажусь рядом с ней, беру за руку. Последний раз беру за руку женщину, с которой хотел прожить остаток жизни.
— Ольг, а когда уедете?
— В воскресенье. Виктор снял квартиру в областном центре. Там работы больше.
— А дом?
— Он оформлен на тебя. После ремонта, когда брали кредит, я переоформила дом. Помнишь?
— Помню.
— Оставь себе. Детям сейчас важнее, чтобы мы не спорили из-за стен.
— Хорошо. Дом останется мне.
Целую её в лоб. Прощальный поцелуй. Завтра она начнёт собираться, а я буду делать вид, что это не происходит.
— Лёш, — шепчет она, — ты найдёшь того, кому будешь нужен не как спаситель, а как мужчина.
— Может, найду.
— Найдёшь. Обязательно найдёшь.
— А ты будешь счастлива?
— Не знаю. Но буду честной перед собой.
— Это уже что-то.