Страница 3 из 77
Глава 2
Глава 2
Утром Марина воюет с духовкой.
— Ну давай, зараза, пеки как положено!
Запах шоколада уже стоит во всём доме, но торт, судя по выражению её лица, ведёт себя как опасный пациент: показатели скачут, прогноз неясный.
— Дверцу приоткрыть? — предлагаю я.
— Сама знаю.
Она приоткрывает дверцу.
На носу у неё мука, волосы выбились из пучка. В такие минуты Марина напоминает ту девушку, на которой я женился: быструю, сердитую, живую. Только раньше её сердили несправедливые оценки в институте и опоздавшие автобусы, теперь — техника, цены и люди, не способные выполнять её планы.
— Кофе будешь?
— Буду.
— Сегодня к шести придут Лида с Валерой, Сергей обещал выбраться. Стол накроем во дворе, если дождя не будет.
— Катя же собиралась к подругам.
— Сходит после. Семья важнее.
В дверях появляется Катя. Волосы собраны кое-как, на щеке след от подушки.
— Я всё слышу. И заранее протестую.
— Протест принят и отклонён, — говорит Марина. — Один вечер посидишь с родителями.
— С родителями, Лидой Петровной, дядей Серёжей и разговорами про цены на сахар.
— Не придумывай.
— Я ничего не придумываю, я это слушаю с десяти лет.
Марина резко ставит чашку на стол.
— Все для тебя стараются. Можно хотя бы не показывать, как тебе противно?
Катя смотрит на меня, ожидая, что я вмешаюсь.
— Три часа, — говорю. — Потом отпустим.
— Два.
— Два с половиной.
— Договорились.
Она уходит наверх, а Марина начинает переставлять уже расставленные тарелки.
— Неблагодарная стала.
— Взрослая.
— Ей восемнадцать.
— В восемнадцать особенно хочется быть взрослой.
— Тебе, может, хотелось. Я родителей слушалась.
Эта фраза объясняет половину наших семейных ссор. Марина всю жизнь считала послушание формой любви. Я — удобством. Катя, похоже, не считает его ни тем ни другим.
К полудню торт спасён. Марина отправляет меня с ней в магазин: купить сок, сыр, зелень и всё, что непременно забывается в последнюю минуту.
На улице тепло. Яблони цветут вдоль дороги, в лужах плавают белые лепестки. Марина рассказывает про ученицу, которая хочет стать космонавтом, и впервые за утро смеётся.
— Говорит: «Что трудного? Сел в ракету и полетел».
— Хорошая профессия. Родительские собрания далеко.
— Тебе бы всё шутить.
— Я стараюсь.
До магазина идём рядом, не касаясь друг друга. Когда-то она брала меня под руку. Не помню, кто первым перестал это делать.
Внутри очередь тянется почти до двери. Перед кассой женщина складывает в тележку макароны, молоко, крупу и два дешёвых пакета сока.
— Зинаида Петровна, а мультивитамин есть? — спрашивает она. — Только не тот, который стоит как половина моей зарплаты.
Я узнаю голос раньше, чем лицо.
Ольга Смирнова поворачивается, видит меня и улыбается.
— О, доктор! Здравствуйте.
Она в джинсах и светлой блузке, волосы распущены. Ничего особенного — и всё же рядом с ней магазин будто становится светлее.
— Здравствуйте, Ольга.
— Я всё собираюсь Петьку к вам привести. После простуды кашель никак не проходит.
— Приводите во вторник или четверг. Если хуже станет — звоните.
Марина рядом напрягается. Я чувствую это ещё до того, как Ольга переводит на неё взгляд.
— А это ваша жена?
— Да. Марина Сергеевна. Марин, это Ольга Смирнова.
— Очень приятно, — говорит Ольга. — Слышала, ваша дочь выиграла олимпиаду и теперь поступит в медицинский без экзаменов. Поздравляю.
— Спасибо.
Ответ жены безупречно вежлив и холоден.
— Моя старшая только в шестой класс переходит, а уже решила стать учительницей, — продолжает Ольга. — Не знаю, откуда такая смелость. Видит, как я с тремя управляюсь, и всё равно хочет работать с детьми.
— Дети часто меняют планы, — отвечает Марина.
— Это точно. Младший вчера хотел быть пожарным, сегодня — котом.
Ольга смеётся. Не громко, но продавщица и старушка в очереди тоже улыбаются. Её смех не требует разрешения и не просит внимания — просто возникает, как солнечный блик.
— Мне пора, — говорит она. — Дети дома, а Алёшка за пять минут способен разобрать шкаф на запчасти. До свидания, доктор. До свидания, Марина Сергеевна.
Она уходит с пакетами. Я смотрю ей вслед дольше, чем следовало бы.
— Красивая, — произносит Марина.
— Кто?
— Не прикидывайся.
Мы продвигаемся к кассе. Марина больше не рассказывает про школу.
На обратном пути она молчит до самой калитки.
— Ты её давно знаешь?
— Несколько раз видел. Она с детьми обращалась.
— И часто обращается?
— Марин, я врач. Ко мне люди обращаются.
— Не все смотрят так, будто ты единственный мужчина на земле.
— Она нормально разговаривала.
— А ты нормально смотрел?
— Как я смотрел?
— С интересом.
В её голосе нет истерики, только уверенность человека, который давно изучил предмет и теперь обнаружил новое свойство.
— Ты выдумываешь.
— За двадцать пять лет я ни разу не видела, чтобы ты так смотрел на женщину.
— И как же «так»?
— Будто проснулся.
Слово бьёт точнее, чем обвинение.
— Она разведена, трое детей от разных мужчин, — продолжает Марина. — Такие всегда ищут спасителя.
— Ты её не знаешь.
— А ты, значит, уже знаешь?
— Я этого не говорил.
— Зато защищаешь.
— Я не люблю, когда человека судят по слухам.
— Нет, Лёш. Ты не любишь, когда я говорю то, что ты сам не хочешь признавать.
Она открывает калитку и идёт к дому, не оглядываясь.
Вечером приезжают гости. Лида приносит салат, Валерий — бутылку домашней настойки, Сергей сразу проверяет, почему скрипит калитка. Катя выходит в новом платье, все ахают и требуют показать фотографию протокола олимпиады.
Первые полчаса я действительно рад. Смотрю на дочь, слушаю тосты, вспоминаю, как носил её на плечах и боялся уронить. Катя смеётся, терпеливо принимает советы от людей, которые последний раз учились до её рождения.
Катя показывает гостям медаль и фотографию списка. Лида Петровна просит встать рядом с родителями — «для семейного архива». Мы с Мариной становимся по обе стороны дочери. Сергей долго ищет нужную кнопку на моём фотоаппарате, потом снимает нас несколько раз.
— Лёш, обними жену, — командует он. — Вы как на паспорт фотографируетесь.