Страница 2 из 77
— Хорошую.
— Справились.
Слово царапает. Справились — словно закрыли историю болезни.
— Марин, а дальше?
Она не сразу понимает.
— Что дальше?
— Катя уедет. Мы останемся вдвоём. Что будем делать?
— Жить. Работать. Домом заниматься.
— А кроме этого?
Вода продолжает шуметь. Марина ставит вымытую чашку на сушилку.
— Ты к чему ведёшь?
— Ни к чему. Спрашиваю.
— Тогда не задавай вопросов, на которые сам не знаешь ответа.
Она выключает кран, вытирает руки. В её лице нет злости — только усталость и настороженность. Я вдруг понимаю, что она тоже думала об этом. Просто не собиралась произносить вслух.
— Я иногда не знаю, кто мы друг другу без Кати, — говорю.
— Муж и жена.
— Это название. А по сути?
— Лёш, сегодня праздник. Не порть его.
— Я не порчу.
— Портишь. У тебя всегда так: пока всё спокойно, начинаешь искать болезнь.
Профессиональная привычка. Может, она права.
Телефон звонит прежде, чем я успеваю ответить. Рабочая мелодия. Дежурная медсестра говорит, что Иван Зайцев снова в тяжёлом запое, давление скачет, везти в областную он отказывается и требует меня.
— Буду через двадцать минут.
Марина качает головой.
— Конечно. Как же иначе.
— Там человек в плохом состоянии.
— Здесь тоже люди, Лёша.
Катя появляется в дверях комнаты.
— Пап, ты уезжаешь?
— Ненадолго. Постараюсь вернуться.
Я говорю это уверенно, хотя сам знаю: если Ивану станет хуже, вернусь под утро.
В прихожей надеваю куртку. За спиной остаются жена и дочь, свечи, открытое вино, недоеденный торт. Впереди — больница, где от меня ждут понятных действий.
Я умею быть врачом. Умею быть отцом. А кем буду, когда дочь уедет и дом перестанет нуждаться в моём подвиге, — не знаю.
В больнице пахнет спиртом, мокрой одеждой и дешёвым табаком. Ивана Фёдоровича привезли соседи: жена не справилась, «скорая» задержалась на трассе. Он лежит на каталке в приёмном, лицо серое, руки дрожат.
— Доктор, я больше не буду, — говорит он, едва меня видит.
— Эту фразу вы уже прописали себе курсом. Не помогает.
Пока Лариса ставит систему, я слушаю сердце, проверяю живот, задаю вопросы. Здесь всё возвращается на места. Есть давление — его можно поднять. Есть обезвоживание — восполнить. Есть человек, который сорвался, — не осудить, а довезти до утра живым.
— Праздник у вас, говорят, — бормочет Иван.
— Дочь выиграла олимпиаду. Осенью будет поступать в медицинский.
— Хорошее дело. Моя тоже когда-то в техникум поступала. Я неделю всем рассказывал.
— Где она сейчас?
— В Липецке. Звонит по воскресеньям. Я иногда трубку не беру, если пьяный.
— Почему?
— Стыдно.
— Ей от этого легче?
Он отворачивается к стене.
— Вы, доктор, чужие ответы быстро находите.
— Работа такая.
— А свои?
Лариса бросает на него предупреждающий взгляд, но Иван уже закрывает глаза. Я делаю вид, что вопрос не услышал.
До четырёх утра состояние стабилизируется. Дежурный врач предлагает мне ехать домой, но я остаюсь заполнять карту. Бумаги можно было бы закончить завтра. Просто за столом в ординаторской никто не спросит, кто мы с Мариной друг другу без дочери.
Перед уходом ещё раз захожу к Ивану. Он спит, капельница доходит до конца. На тумбочке лежит телефон, экран загорается от сообщения: «Папа, позвони, пожалуйста». Я не читаю дальше и переворачиваю аппарат экраном вниз.
Дом встречает темнотой. Праздничные свечи погашены, бокалы убраны. На кухонном столе под крышкой оставлен кусок торта и записка Кати: «Пап, горжусь тобой. Но иногда будь дома».
Ставлю записку у сахарницы. В спальне закрыта дверь, поэтому снова ложусь в гостевой. До будильника остаётся час с небольшим.
Я спас человека от очередного запоя, но не знаю, что делать с собственной жизнью. Эта беспомощность непривычнее любой бессонной ночи.