Страница 55 из 116
Публикации о съёмках прекратились.
Люди быстро нашли другую тему.
В студенческом паблике обсуждали преподавателя, который случайно включил демонстрацию личной переписки на проекторе.
Моя история уходила вниз.
И вместе с ней — фильм.
Я получила то, чего хотела.
Тишину.
Она оказалась похожа не на свободу, а на пустой зал после отменённого показа.
Официальное письмо пришло в понедельник утром.
Тема:
«Уведомление о временной приостановке рассмотрения фестивальной заявки № 47».
Я сначала решила, что это подтверждение письма Марка.
Открыла по дороге на занятия.
'Уважаемая Софья Лаврова.
Фестивальная комиссия Института коммуникаций и цифровых медиа уведомляет вас о получении обращения от участника проекта Никиты Белова относительно короткометражной работы «Мы приехали вместе».
До рассмотрения обращения работа сохраняет статус поданной заявки, однако любые новые материалы, публичные анонсы и окончательная версия фильма не могут быть приняты комиссией.
Для разрешения ситуации назначается единое заседание комиссии в последнюю неделю декабря.
Заявителю, автору сценария, руководителю проекта и иным участникам предлагается представить документы и письменные пояснения'.
Я остановилась посреди коридора.
Люди обходили.
Кто-то задел плечом.
Я перечитала.
Обращение от Никиты.
Не просто угроза.
Он действительно подал жалобу.
Ниже находился список приложений.
Я открыла первое.
Шесть страниц.
В правом углу — имя Никиты.
Программа обучения.
Контактные данные.
Статус:
«Первоначальный исполнитель главной роли, участник разработки и консультант по фактической основе сценария».
Консультант.
Я никогда не называла его консультантом.
В ранней заявке в таблице участников действительно была строка:
«Никита Белов — исполнитель главной роли, помощь в адаптации личных деталей».
Марк добавил её, когда Никита предложил несколько шуток и рассказывал о нашем переезде.
Теперь Никита превратил это в отдельный творческий статус.
Я начала читать жалобу.
«Короткометражный фильм „Мы приехали вместе“ изначально создавался как совместная полудокументальная работа, основанная на реальной истории моих отношений с Софьей Лавровой».
Совместная.
«Несмотря на то что текстовая фиксация сценария выполнялась Софьей Лавровой, сюжет, ключевые ситуации, характеры персонажей и значительная часть диалогов возникли из нашего общего жизненного опыта и съёмочных импровизаций».
Текстовая фиксация.
Будто я просто записывала нашу жизнь под диктовку.
«В первоначальной версии мы играли художественные варианты самих себя. Это подтверждается рабочими материалами, заявкой, комментариями режиссёра и публичными высказываниями участников».
Публичными высказываниями.
Наверное, backstage.
Где Никита говорил, что фильм почти документальный.
«После прекращения личных отношений Софья Лаврова и Марк Романов без моего согласия удалили меня из проекта, начали пересъёмку моих сцен и существенно изменили образ главного мужского персонажа».
После прекращения.
Не после измены.
«Новая версия создавалась на фоне публичного конфликта, в ходе которого Софья Лаврова неоднократно обвиняла меня в обмане и собирала личные материалы, включая переписку и фотографии».
Неоднократно обвиняла.
Собирала материалы.
Я выглядела человеком, готовящим публичную расправу.
«У меня имеются основания полагать, что переработанный герой сохраняет узнаваемые черты моей биографии, поведения и отношений с автором, но теперь используется для отрицательной художественной оценки моих поступков».
Он не читал новую версию.
Не мог знать.
Но формулировка звучала убедительно.
«Показ фильма в университете после широкого обсуждения нашей личной ситуации неизбежно будет воспринят как публичное высказывание обо мне, даже если имя персонажа будет изменено».
В этом была часть правды.
Зрители действительно свяжут.
Именно потому, что Никита сам первым рассказал о расставании, а потом позволил публиковать фотографии и намёки.
Но комиссия могла не знать последовательности.
«Я не пытаюсь запретить Софье Лавровой создавать художественные произведения. Однако считаю недопустимым использование нашего общего прошлого, моего изображения, записей с моим участием, предложенных мной реплик и личной информации для публичного наказания за прекращение отношений».
Наказания.
За прекращение.
Я прокрутила ниже.
Требования:
приостановить допуск фильма;запретить использование исходных материалов с Никитой без отдельного согласия;установить творческий вклад участников;оценить степень узнаваемости персонажей;проверить, используются ли личные сообщения, фотографии и подробности отношений;предоставить Никите возможность ознакомиться с финальной версией до показа;исключить работу из конкурса, если переработка носит характер публичного давления или травли.
Некоторые требования были разумными.
Мы и не собирались использовать кадры с ним.
Не вставляли сообщения.
Не называли имени.
Но среди разумных пунктов он спрятал главное:
право решать, могу ли я рассказать историю, основанную на собственном опыте.
Я дошла до последней страницы.
Там находилась фраза, выделенная отдельным абзацем:
«Софья Лаврова пытается превратить наши личные отношения в публичное наказание за то, что я имел право их закончить».
Я перечитала.
Один раз.
Второй.
Он имел право закончить.
Конечно.
Имел.
Я никогда не отрицала.
Никита мог расстаться со мной в любой день.
Мог сказать, что больше не любит.
Что не хочет квартиру.
Не хочет ехать домой.
Не хочет быть школьным парнем Сони.
Это уничтожило бы меня на время.
Но было бы его правом.
Только он не закончил отношения.
Он оставил меня внутри.
Говорил, что любит.
Обсуждал билеты.
Приходил в мою кровать.
А сам носил зубную щётку к Кате.
Теперь Никита описывал всё так, будто я наказывала его за уход.
Не за ложь.
Не за измену.
Не за публичное переписывание прошлого.
За право уйти.