Страница 46 из 90
«И за что?»
Моё сообщение остаётся без ответа. Теперь он решил поиграть в молчанку.
Я чувствую, как уголки губ снова предательски тянет вверх, и тут же подавляю это
безобразие. Слишком много власти для человека, который ещё вчера действовал мне на нервы
одним фактом своего существования. Но эта короткая переписка почему-то задевает куда больше
струн, чем я обычно позволяю задевать мужчинам. Она забирается под кожу, туда, где у меня
обычно броня, колкости и табличка «не влезай — убьёт».
— Кира, твоя очередь.
Ева подходит ко мне и кладёт руку на плечо.
— Иду, — отмахиваюсь я, убирая телефон в задний карман джинсов.
Не время сейчас разбираться и в том, что я чувствую и насколько сильно это непохоже на всё,
что было до него.
Поднимаюсь в кабинет на второй этаж.
Кабинет отца, которым он почти никогда не пользовался, выглядит как идеальная комната для
сеанса с очень дорогим психологом. Большое окно, за которым сереет дождливый сад, винтажная
мебель, тяжёлые книжные полки, мягкие кресла и настолько дорогой дубовый стол, что за ним
хочется либо подписывать международные контракты, либо наследство. Но следователь, к моему
удивлению, выбрал более неформальный подход: он сидит не за столом, а на диване в углу
комнаты. Перед ним — блокнот, чашка кофе, которую Ева успела ему принести, и выражение лица
человека, который умеет слушать даже то, что ему не говорят.
Если честно, со стороны это больше похоже на дружескую беседу, чем на опрос. Но я уверена,
что никому из моих друзей здесь не будет уютно.
— Кира, — говорит Оскар, сцепив пальцы в замок, — кто знал, что во время финальной части
номера внутри конструкции будете именно вы?
— Вся моя труппа. Дем, Тихон. Возможно, кто-то из техбригады — они были на площадке, когда
мы делали первый прогон.
— После финального прогона к конструкции кто-нибудь подходил?
— При мне — нет.
— Есть кто-то, с кем у вас были напряжённые отношения? Любой конфликт, который мог выйти за
рамки рабочих?
Он произносит это спокойно, даже мягко, но всё равно меня раздражает сам факт вопроса.
— Конечно, нет. Я уверена, есть люди, которым я не нравлюсь, но не до такой степени, чтобы
меня калечить. Мы что, в фильме Скорсезе?
— Понимаю, — кивает он. — Но в таких историях я обязан проверить и неприятные версии тоже.
Давайте без обвинений, просто как упражнение на логику: кто в вашем окружении мог на вас
злиться сильнее обычного?
— Господи... — я глубоко вздыхаю. — Я хореограф и шоу-мен. Каждый номер, который я ставлю,
должен быть безупречен, поэтому я требую нечеловеческой дисциплины и полной отдачи от людей,
с которыми работаю. Отвечая на ваш вопрос: ненавидит ли меня кто-то? О, безусловно. Желают
ли мне смерти? Да, каждый раз, когда я заставляю танцевать один и тот же кусок снова и
снова, пока всё не будет исполнено с ювелирной точностью. Так что, если вам нужны
подозреваемые, можете арестовать всю мою труппу за коллективное покушение. Мотивы у них
железные.
На мою тираду следователь лишь усмехается.
И, что хуже всего, не выглядит ни раздражённым, ни впечатлённым.
Я ведь и сама понимаю: говорю несерьёзно. Если бы кто-то не выдерживал нагрузок, он мог бы
просто уйти. Для этого не обязательно устраивать мне покушение. Более того, если бы я
покалечилась и вылетела хотя бы на пару вечеринок, вся труппа понесла бы огромные убытки.
Никому из них не выгодно срывать шоу, как бы они ко мне ни относились.
— Хорошо, — говорит Оскар, делая пометку в блокноте. — Если вспомните что-то ещё — деталь,
разговор, человека рядом с конструкцией, — сразу сообщите. Иногда именно мелочь меняет всю
картину.
Он достаёт из кармана визитку и протягивает мне.
— Спасибо за помощь. Я буду на связи.
Я беру карточку и покидаю кабинет в окончательно испорченном настроении.