Узник проклятого замка

Элис села на мшистый камень рядом. Они сидели так несколько минут, слушая вечную, меняющуюся песню воды. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, играли на струйках, создавая радуги. Впервые с тех пор, как она пришла в Вальдграф, она почувствовала не тягостную тайну, а тихую, печальную красоту.

— Вы тоже чувствуете эту гармонию, — сказала она не как вопрос, а как утверждение. — В музыке, которую играете.

Он вздрогнул, но не стал отрицать. Он просто смотрел на воду.

— Музыка.. это единственный язык, на котором я ещё могу говорить, не прибегая к сарказму. Иногда. Когда позволяю себе. Но это опасный язык. Он говорит слишком много.

— Он говорит правду, — тихо сказала Элис. — Ту, которую вы прячете.

Он поднял на неё глаза. В зелёном отсвете от листьев его янтарные зрачки казались почти зелёными.

— Правда бывает разной, мисс Хоторн. Есть правда фактов. Я — пленник. У меня нет тени. Я не могу уйти. А есть правда чувств. И она.. беспорядочна, неудобна и слишком громка. Музыка выражает вторую. И потому она.. роскошь, которую я не всегда могу себе позволить.

— Потому что струна может лопнуть? — рискнула она.

Он отвернулся, и его лицо снова стало непроницаемым.

— Потому что тишина после музыки бывает громче, чем сама музыка. И в этой тишине слишком хорошо слышно эхо всего, чего лишён.

Они сидели ещё некоторое время, пока солнце не начало клониться к вершинам деревьев, удлиняя тени (у неё — длинную, чёткую; у него — никакой). Адриан вдруг заговорил снова, глядя куда-то вдаль:

— Вы знаете, что самое странное в вас, мисс Хоторн?

— Что? — насторожилась она.

— Вы невыносимо земная, — произнёс он, и в его голосе не было оскорбления. Было.. изумление. — Вы приносите с собой запах хлеба, скрип половиц, шум от тряпки, тепло от печи. Вы говорите о супе и дровах. Вы слушаете журчание воды и видите в нём просто красоту, а не математическую формулу. Вы существуете здесь и сейчас, в этом камне, в этой воде, в этом запахе земли. Вы не витаете в абстракциях, как я. Вы не погребены под грузом прошлого, как эти стены. Вы.. здесь.

Он сказал это так, будто описывал редкое, почти мифическое существо.

— Это.. плохо? — спросила Элис, не понимая, куда он клонит.

— Это невыносимо, — повторил он. — Потому что это заразно. Вы заставляете меня иногда.. чувствовать это. Камень под ногами. Холод воды. Запах сирени, который ещё не выцвел в памяти, а реально висит в воздухе. Вы напоминаете мне, что мир состоит не только из теней и эха. И это.. болезненно. Как свет для глаз, долго пробывших в темноте.

Элис молчала, потрясённая откровенностью его слов. Он не говорил о любви. Он говорил о простом, физическом присутствии. И о том, как это присутствие ранит его, привыкшего к призрачному существованию.

— Я не хочу причинять вам боль, — тихо сказала она.

— Я знаю, — он встал, отряхивая несуществующую пыль с брюк. — В этом и есть самый невыносимый парадокс. Вы приносите боль, просто будучи собой. Самой нормальной, самой живой вещью в этом месте. И.. — он запнулся, как будто слова давались ему с трудом, — и я начинаю понимать, что, возможно, какая-то часть меня по этой боли.. скучает. Идиотизм, не правда ли?

Он не ждал ответа. Он просто повернулся и пошёл назад по тропинке, оставив её сидеть у поющего ручья с сердцем, полным смятения и какой-то странной, щемящей нежности.

Элис вернулась в дом позже, уже в сумерках. Она принесла с собой несколько веточек сирени — тех самых, чей запах он упомянул. Фиолетовые, тяжёлые гроздья, пахнущие так густо и сладко, что перебивали даже запах старого дома.

Она не стала нести их ему. Она поставила в простую стеклянную вазу в холле, на том самом столике, где обычно лежала почта (которой не было уже сто лет). Пусть запах встречает его, когда он будет спускаться по лестнице. Пусть это будет ещё одно маленькое, «невыносимо земное» вторжение.

Людвиг, проходя мимо, остановился, понюхал воздух и посмотрел на букет. На его лице мелькнуло что-то вроде одобрения, быстро сменённого привычной озабоченностью.

— Сирень, — произнёс он. — Мастер.. терпеть не мог сирень в доме. Говорил, её запах слишком навязчив. Напоминает о весенних балах. Которые больше не повторятся.

— Может, сейчас напомнит о чём-то хорошем, — сказала Элис.

Людвиг покачал головой, но вазу не убрал.

Позже, когда Элис поднималась в свою комнату, она услышала, как из кабинета графа доносится тихий звук. Не музыка. Не речь. Просто.. звук. Будто кто-то тяжёло вздохнул. Или тихо, очень тихо рассмеялся. Она не могла понять.

В своей комнате она села у окна и смотрела на темнеющий сад. Она думала о поющем ручье, о его словах. «Невыносимо земная». Это была не похвала. Это было признание её силы. Силы жизни, которая, как оказалось, могла быть такой же мощной и пугающей, как любое проклятие.

Он скучал по боли от жизни. Значит, он ещё не совсем превратился в тень. Где-то внутри ещё тлел уголёк, который мог обжечься. И её задача, как она теперь смутно понимала, заключалась не в том, чтобы потушить этот уголёк, а в том, чтобы осторожно раздуть его, подбрасывая «невыносимо земные» дрова: запахи, звуки, вкусы, простые разговоры. Даже если это будет больно.

Она посмотрела на свои руки — рабочие, не идеальные, со следами от крапивы и пореза от кухонного ножа. Земные руки. И улыбнулась. Хорошо быть невыносимой. Особенно для того, кто слишком долго выносил невыносимое в одиночку.