Страница 16 из 61
Элис, сначала ошеломлённая, постепенно начала различать «голоса». Они не были голосами призраков, вселившихся в картины. Это были.. отголоски. Впечатанные в краску и холст впечатления, эмоции, черты личности тех, кто позировал. Не полные сознания, а скорее, застрявшие в моменте чувства, самые яркие черты характера, усиленные годами заточения в раме. Они могли «мыслить» лишь в пределах своего изображения и своих забот: пыль, сквозняк, неудачный мазок кисти, который всё портил.
Она научилась отвечать мысленно, не открывая рта. Это получалось удивительно легко, будто какой-то барьер в её сознании рухнул при первом же контакте.
«Я постараюсь, господин генерал, но ваша шпага очень ажурная», — подумала она в сторону воинственного предка.
«Спасибо, дитя моё. Ты добрая. Не то, что тот.. нынешний», — вздохнула Изабелла, явно намекая на графа.
«А какую сказку вам рассказывала няня?» — спросила Элис у мальчика.
«Про рыцаря, который искал своё отражение в озере.. но озеро было заколдовано, и оно показывало ему только прошлое..» — голосок стал тише и затих, как будто мальчик задремал.
Но самый интересный диалог у неё получился, конечно, с портретом юного Адриана. Он оказался самым «живым» из всех, его мысли были яснее, сложнее, ближе к полноценному сознанию.
«Он сейчас очень зол, да?» — спросила Элис мысленно, полируя соседнюю раму.
«Кто? О, ты про.. меня. Вернее, его. Да. Всегда зол. Или делает вид, что зол. Это его броня. И клетка одновременно», — «ответил» портрет.
«Что с ним случилось? Почему он.. такой?»
«Ты спрашиваешь не у того Адриана. Я — он, каким был до того, как узнал цену высокомерию и силу настоящего отчаяния. Я помню солнечный свет в саду. Помню, как смеялась сестра. Помню, как пахли яблоки в нашем поместье в долине. Он.. он помнит только долгие годы в этих стенах. И сделку. И её последствия».
«Сделку? С кем? С ведьмой?»
Портрет «замолчал». На холсте юноша словно потускнел, его взгляд стал отстранённым.
«Не спрашивай об этом. Не сейчас. Он и так чувствует, что ты копаешь. Он ненавидит, когда копают. Особенно в его прошлом. Особенно те, кто пахнет корицей и.. надеждой».
«А Западное крыло? Что там?»
Мысленный голос прозвучал резко, почти испуганно:
«Не ходи туда. Даже не думай. То, что там.. это не для таких, как ты. Это для него. Его крест. Его памятник. И его самая большая рана, которая никогда не затянется. Теперь, пожалуйста, иди. Мне нужно.. вспоминать сад. Пока ещё могу».
К концу дня Элис была морально истощена. Вести десяток параллельных мысленных разговоров, пытаясь запомнить предпочтения каждого портрета («Не трогай мое родимое пятно, оно мне нравится!» — капризничала одна дама), оказалось тяжелее физической работы. Но она узнала невероятно много.
Она узнала, что графиня Изабелла терпеть не могла свою невестку и считала, что та отравила её любимого кота. Что генерал проиграл решающее сражение из-за того, что его парик нахлобучился на глаза в самый ответственный момент (и винил в этом, конечно, портретиста). Что маленький мальчик — дядя того самого Адриана — умер от лихорадки, и его последней мыслью была та самая сказка про рыцаря.
И она узнала о нём. Осколки, которые складывались в картину. Адриан-юноша был умён, начитан, увлекался музыкой и астрономией. У него была младшая сестра, которую он обожал. Он мечтал путешествовать. И он был безмерно горд. Гордость и стала его погибелью.
Когда она собрала свои вещи и направилась к выходу, в её голове прозвучал хор прощальных мыслей:
«Заходи ещё, милочка! Принеси чего-нибудь поинтереснее этой вонючей политуры!» (Изабелла)
«Следи за осанкой! Ходи, как будто носишь невидимый парик!» (Генерал)
«Привет няне.. если увидишь её..» (мальчик)
И последним — тихий, печальный голос юного Адриана:
«Он придёт сюда сегодня вечером. Смотреть на меня. Он всегда приходит после того, как в доме появляется что-то новое. Что-то живое. Будь осторожна. Он не монстр. Он просто.. очень одинокий человек, который забыл, как быть человеком. И это хуже».
Элис вышла из Красной гостиной, закрыв за собой дверь. В коридоре было темно и тихо. Обычная тишина, без мысленных голосов. Она чувствовала себя так, будто только что вышла из шумного, эксцентричного, но откровенного собрания. У неё кружилась голова.
Она направилась в свою комнату, но по пути сделала крюк, пройдя мимо двери в библиотеку. Дверь была приоткрыта. Из щели лился мягкий свет огня в камине. И стояла тишина, но уже не пустая. Наполненная присутствием. Он был там. Возможно, смотрел на книги. Или просто сидел в темноте, думая о булочках, урагане в бальном зале и о назойливой горничной, которая почему-то может слышать, как вздыхают портреты.
Как и предсказал портрет, поздно вечером Адриан фон Лер вошёл в Красную гостиную. Он не зажигал свет. Лунный свет, пробивавшийся сквозь высокое узкое окно, выхватывал из темноты полосы позолоты и бледные лица предков.
Он остановился перед своим юношеским портретом. Долго смотрел. Его собственное лицо в лунном свете было непроницаемой маской. Но пальцы, сжатые за спиной, были белы от напряжения.
— Ну что, — произнёс он наконец тихо, голосом, лишённым всякой интонации, обращаясь к картине. — Насмотрелась? Наслушалась? Наполнила голову романтическими глупостями о загубленном юноше?
На портрете юноша молчал. Адриан знал, что этот отголосок прошлого не может отвечать ему так, как отвечал ей. Это была не полноценная душа, а тень, эхо. Но сегодня в этом эхе чувствовалось что-то новое. Ожидание. Печаль. И упрёк.
— Она пахнет жизнью, — прошептал он, больше самому себе. — Настоящей, грубой, глупой, навязчивой жизнью. И она лезет, куда не следует. Слышит то, чего не должна. Делает то, что запрещено.
Он сделал шаг ближе, почти вплотную к холсту.
— И что мне с ней делать? — вопрос повис в воздухе, безответный. — Прогнать? Она уйдёт, и снова будет тишина. Оставит после себя запах корицы и.. этот чёртов смех. Он будет преследовать меня. Или оставить? И смотреть, как она медленно угасает здесь, как все? Как её любопытство превратится в страх, страх — в отвращение, а отвращение — в бегство через окно, как того управляющего?
Он отвернулся от портрета и стал бродить по галерее, его тёмный халат сливался с тенями.