Страница 53 из 65
Да не знала Лагодка, что зареченский воевода выспросил у богомольцев, где они повстречали страждущую княгиню. Как узнал у какого родника, наперво о сторжке сей и подумал. А и где паче в сём сосеннике держать пленницу?
Выскочила на опушку с родником Лагода, а здесь лишь тишь да благодать её ожидает… Не оправдались сего дня её чаяния девичьи. Знать, покуда ей от плена не суждено избавиться…
А Тихон тем часом, что зверь раненый, заметался по сторожке. Одним взмахом руки нá пол смёл утварь со стола обеденного, кулаками забарабанил по дощатой столешнице. Противен он Лагоде! Пуще прежнего!
— Ничего! Разделишь со мною негу! Дай только прикоснуться! Со мной девки млеют… ты ль не одна из них⁈ Только что роду княжьего! — в сердцах выпалил оскорблённый Тихон.
А как поостыл, печь жарче истопил, воды нагрел и впервые после болезни опостылой омылся.
— Всё! Хватит! Час моею быть тебе, Лагода! А завтра в Торж-о-о-ок! Стерпится-слюбится!
Лишь сумеречная шумная возня лесных обитателей заставила Лагоду вертаться в сторожку постылую. Чтоб ненаглядно было, травицы без разбору нарвала в свою прохудившуюся плетушку близ избенки и понурая ступнула в неё, где чаяла, Тихон уж угомонился.
— Лагода! Думал, не вернешься, осерчала, иной доли искать вздумала… Ан нет! Знать, не равнодушна ты к моей участи… Аль и вовсе со мной в ладе век тебе быть-таки… — размечтался Тихон, расплылся в улыбке увалень и давай лобызать свободную ладонь Лагоды, благодарствуя судьбу за дар.
— Тихон, притомилась я, оставь меня… — попыталась Ладка увернуться от благодарствия оного, корзинку с травами на лавку примостив.
— Ладка, милая! Ненаглядная! Лю́бая! Желанная! — зачарованный твердил нелюб, устами тропку прокладывая от ладоней к ланитам да груди, вздымающейся от растущего возмущения.
— Довольно, Тихон! Я здесь! Оставь же…
— Нет! Не могу! Не проси! Моя! Лишь моя!..
Как ни силилась Лада, Тихона ужо не унять было…
Ладка и бранилась, и извивалась ужиком, и кусалась — всё бестолку. Миг, казалось и прошёл, ан Лада уж прижата на лежанке увальнем твердокаменным. Сорочка невольницы задрана по пояс, за косу златую крепко держиться одна ручища, иная тщится осквернить девственны прелести.
— Остановись, Тихон! За мной отец уж едет! Известить смогла я его, где хоронишь меня! Коль тронешь — головы тебе не сносить!
Тихон замер, как вкопанный. Неужель правду говорит⁈ Правду, верно! Глаза о том бают: горят огнём, торжество отражая! Оттого и весела была днями Лагодка!
— У-у-у! — застонал Тихон, томясь мукою душевною. — Что же ты сделала!
Затряс её плечи силою дюжею, замахнулся ладонью, да, опомнившись, сам себя по челу и треснул. Перекатился на спину, растянулся обок Лады, тревожно вперил глазища, будто в бесконечную высь небес. Додумалась Лагодка — тут ан необузданное вожделение Тишкино и показало хвост, ударилось в бега, пятками сверкая.
— С кем говорила, какого дня? — цеплялся, как за соломинку утопающий, так и не давая Лагоде подняться своею ручищею.
— С богомольцами, третьего дня, — твердо ответила Лагодка, всё же силясь покинуть ложе мерзкое, устрашающее.
Тихон приподняться хотел, взглянуть на зазнобушку свою, испить силушки в ея взоре ликующем, а тут — звук приглушённый, не то скрежет, не то стук глухой в дверцу дощатую.
И Лада, и Тихон переполошились. В Ладе надежда загорелась с новой силой, да в Тихоне ярость забурлила — не миновать беды непрошенному гостю! Схватил Ладу за предплечье, сдавил что есть силы и выдохнул:
— Вздумаешь бежать — и меня и себя сгубишь!
Кинул ей небрежно тряпицу захудалую, скрыть наготу на груди. Сам встал, ноги расставил на ширине плеч, руки в боки подпер. Глазами узрел какое-никакое да орудие, в случае надобности.
— Заходи, кого занесла нелегкая в глушь зареченскую!
Дверь со скрипом приотворилась. И Лагода увидела знакомое ей уж моложавое лицо. Слава Богу, Липка — богомольца-юнца занесло в сторожку.
[1] Ить . Устар . То же, что ведь .