Страница 49 из 76
— А потом я и не заметил, как все само собой произошло, — пожал Михалыч плечами и вздохнул. — Сначала сменились занавески, потом посуда. Потом как-то так вышло, что я стал согласовывать, с кем мне дружить, а кого на порог не пускать. Потом смотрю: я в собственном доме уже спрашиваю, куда мне можно сесть. Когда это все началось — не скажу. Не заметил. Я вообще-то любого барыгу насквозь вижу… А тут — не заметил. Но и рвать не хочу, уже как-то прикипел к ней.
Он не жаловался и не искал сочувствия, он просто перечислял по порядку, и слушать это было тяжело. Жаловался бы — я бы знал, что сказать. А так оставалось только молчать и слушать.
— Давайте перемеряем, — сказал я наконец. — Только сперва подышим: вдох на четыре счета, выдох на шесть. За мной.
Михалыч посмотрел на меня с сомнением, но задышал, как было велено.
— Это что, йога какая-то? — недоверчиво и оттого излишне ворчливо спросил он через минуту, отдышавшись. — Надеюсь, не дыхание маткой? Или как там его бабы называют.
— Это активация блуждающего нерва. Долгий выдох его включает, а он осаживает сердце. Шесть вдохов в минуту — можно хоть в машине, хоть в четыре утра, когда глаза открылись и мысли полезли. Дышите. На четыре счета вдо-о-ох… на шесть — вы-ы-ыдох…
Еще пару минут подышали, и я снова взялся за манжету.
Второй раз вышло сто сорок восемь на девяносто два.
— Ну вот, — одобрительно сказал Михалыч, одеваясь. — А ты пугал. Лечебный у тебя кабинет, Сергей. Красота.
— То ли еще будет, когда таблетки начнете пить. — Я заговорщицки подмигнул ему.
У двери он обернулся.
— Николаич. Про то, что я тут наговорил, — между нами только.
— Обижаете, — ответил я. — Врачебная тайна.
Потом я нашел Борьку Терновского, и мы начали увлеченно обсуждать новые данные, но далеко не ушли.
— Обедать! — с видом английской королевы в Букингемском дворце провозгласила тетя Нина, и сказано это было таким тоном, как в небезызвестном фильме «Танцуют все!».
Чтобы накормить такую ораву, пришлось устраиваться в столовой санатория, которую успели к Новому году отремонтировать и обставить. Мы все устроились за большим столом, накрытым новой хрустящей скатертью.
А следом тетя Нина, Алена Петровна и подоспевшая мама Сереги, Вера Андреевна, которой явно не сиделось в стороне, принялись сноровисто расставлять перед нами тарелки с наваристым борщом. Инвесторы тоже в стороне не остались, налегали только так. Ну а как иначе, если борщ был знатный — густой, темно-красный, с янтарным ободком жира вокруг островка домашней сметаны: белый айсберг посреди багрового свекольного моря. А запах шел такой, что впору забыть обо всякой диете.
Тетя Нина с Аленой Петровной разносили тарелки, а Вера Андреевна, венчая весь этот борщовый панегирик, расставляла рядом мисочки с чесночными пампушками, щедро присыпанными укропом.
— Какая красота! — Я уже предвкушал первую ложку.
Но Терновский меня опередил. Азартно потирая руки, он выпалил:
— Божечки, какая же вкуснятина! Это же самый лучший в мире борщ! Со свеклой!
На мгновение в столовой все замерло.
Маруся с громким стуком опустила ложку, поднялась и, держа спину прямо, вышла из столовой.
Женские взгляды разом, как кинжалы, вонзились в Терновского. А он сидел и решительно не понимал, что стряслось. Смотрели на него так осуждающе, что он растерянно развел руками и обиженно проговорил:
— Ну а что я такого сказал? Я же и правда борщ только со свеклой люблю…
Даже Михалыч неодобрительно хмыкнул и покачал головой. Похоже, о проколе Борьки знали уже все.