Страница 41 из 76
— Аристарх Петрович, я записываю вас в группу наблюдения, — сказал я, поднимаясь. — Первым номером. Замеры с января, ничего колоть и заставлять глотать не будем, как уже говорилось, только смотреть за вами будем.
— Смотрите, — развел руками Игнатов. — Кто же вам запретит? Смотреть — спросу не требует. Да и нам развлечение.
Вниз я спускался мимо окна, заклеенного кривыми, вырезанными чьей-то нетвердой рукой бумажными снежинками, и на середине пролета остановился: тридцать первое декабря, через двенадцать часов вся страна сядет за столы, а у здешних стариков праздника — вот эти снежинки да искусственная елочка в холле, и отбой по распорядку.
Ну, мы это дело быстро исправим. Ева и Элен с остальными вот-вот должны подъехать, ждут моей команды, вот только до всего этого праздника нужно выжать из Ротозеева то, что нужно.
Забрав у Борьки блокнот, я вписал данные: «Игнатов — № 1. Паспорт 85, оценка 70. Объяснения нет». Подумав, добавил: «Пока нет».
Борька, прочитав цифры, выпучил глаза и отвесил челюсть.
— Это что? Это как?
— Вы же сами Игнатову при первой встрече больше семидесяти не давали, — улыбнулся я. — Вот, моя методика подтвердила это.
Борька забросал меня вопросами, и я терпеливо на все ответил, чувствуя, как краснеют от мороза щеки и замерзают уши. Так что, когда Борька впал в раздумья, я воспользовался моментом и сказал:
— Побудьте в машине, Борис Альбертович, я кое-что забыл.
И направился назад в здание. Борька, погруженный в таблицу, махнул рукой и полез в машину, бормоча что-то про этический комитет.
Я прошел мимо притихшего охранника, заскочил в столовую, там перекинулся несколькими словами с персоналом, завершая сбор данных, потом поднялся на второй этаж и без стука открыл дверь кабинета.
Ротозеев убирал со стола праздничный сервиз. Увидев меня, он на секунду испуганно застыл с сахарницей в руках, но тут же справился с собой и заулыбался во всю ширину лица.
— Сергей Николаевич? А Борис Альбертович…
— Борис Альбертович в машине, но этот разговор его не касается. Разговор к вам, Валентин Захарович.
— Вот и славно, вот и правильно! — воскликнул Ротозеев, вернув сахарницу на стол и покатившись к шкафу. — А то с утра все бегом да бегом, с умным человеком поговорить некогда. Коньячку с морозца, а? Держим для хороших людей, не подумайте чего.
Из шкафа он добыл тот самый коньяк, которым утром украшал стол для «федеральной программы», — «Курвуазье XO», не хухры-мухры. К такому коньяку в приличных домах прилагается сыр с плесенью, а здесь — сервелат.
— Мне чаю, — сказал я, усаживаясь напротив. — Если можно.
— Можно, вам все можно, Сергей Николаевич! — заюлил он и загремел чашками.
«Когда тебя угощают — бери, всегда бери», — учила меня сегодня утром Евдокия Карповна. Я и взял. Она, правда, говорила про людей, которые протягивают тебе душу, а Валентин Захарович протягивал прикормку, но чай есть чай, да и разговор нам предстоял долгий. Особенно учитывая, что он этого разговора, судя по поведению, почему-то страшился. С чего бы это?
Пока заведующий возился с заваркой, я сравнил свои ощущения с показаниями эмпатического модуля:
Сканирование завершено.
Объект: Ротозеев Валентин Захарович, 57 лет.
Доминирующие состояния:
— Враждебность (скрытая) — 81%.
— Подозрительность (обоснованная) — 74%.
— Страх (ситуативный) — 57%.
Дополнительные маркеры:
— ЧСС 98.
— Гипергидроз ладоней.
— Улыбка без вовлечения круговых мышц глаз.
Утром, при Борьке Терновском и его бумаге с печатью, первым номером у Ротозеева шел страх. Теперь, наедине со мной, вперед выползла враждебность: профессор уехал, а этот, приезжий докторишка из недостроенного санатория — что он, мол, сделает? Ничего, стало быть, можно и коньячком угостить, так, на всякий случай, и приручить помаленьку. Что ж, не будем разочаровывать человека раньше времени.
— Как вам наши постояльцы, Сергей Николаевич? — Ротозеев поставил передо мной чашку, уселся за стол и сложил ручки на животе. — Ухоженные, чистенькие, каждый одет-обут. Мы ведь для них живем, можно сказать…
Я сделал глоток. Чай, к слову, был отличный — крепкий и ароматный, с правильной маслянистой пленочкой на поверхности. Явно не тот, что заваривают внизу, в столовой.
— Осмотрел я всю группу наблюдения, Валентин Захарович. Двадцать человек. Мы еще, конечно, проведем анализы, но, по предварительным данным, у восемнадцати организм старше паспорта — на пять лет, а у кого и на восемь.
— Так возраст же! — воскликнул он, сочувственно разведя пухленькими ручками. — Старость, Сергей Николаевич, не радость. Мы уж и врача им возим, и процедуры…
— Возраст возрастом… — сказал я. — А я говорю про мышцы. Вернее, про то место, где у человека должны быть мышцы. Пожилой человек теряет их и сам по себе, это правда, но ваши теряют быстрее положенного, все как один. У медицины для этого есть скучное слово «саркопения», а причина у нее, когда она вот такая, коллективная, на все учреждение, одна: в еде годами не хватает белка, мяса, рыбы, творога. Старикам белка нужно больше, чем молодым. На ваших подопечных выходит граммов по девяносто в день, вот только, судя по состоянию, видят они его только по большим праздникам. Вот что у вас на новогоднем столе будет, Валентин Захарович?
— Кабанчик будет, мясо по-французски, язык заливной, оливье, шуба… — начал благодушно перечислять он, и тут до него дошло, и он побагровел от благородного негодования. — Позвольте! У нас питание по утвержденным нормам! Раскладки, меню-требования, все подписано, санэпидстанция проверяла! Вот, в этой папке все! Все соответствует санПиНам! — Он негодующе хлопнул ладошкой по толстой папке на краю стола.
— Охотно верю, что раскладки у вас образцовые, — сказал я. — Но я больше верю не бумагам, а своим глазам и ушам. Не скрою, послушал и ваших сотрудников… Нет-нет, фамилий их не спрашивал, так что не скажу кого, но про то, что натуральное мясо до котла не доходит, а что доходит, почему-то превращается в тушенку, мне сказали четыре человека.
Есть старое правило: если оно ходит вперевалку как утка, крякает и плавает как утка, то это утка, что бы ни значилось у нее в документах.