Страница 42 из 76
По документам здесь кормили на убой. На деле — утка. Я, грешным делом, поначалу примерял сюда обычную бесхозяйственность: поставщик пошаливает, логистика деревенская, то да се. Не сходилось. Бесхозяйственность, тут густо, там пусто. А здесь пусто было годами, у всех до единого, судя по рассказам стариков и персонала.
Так не ошибаются.
— Сергей Николаевич, дорогой вы мой… — заканючил Ротозеев, подался через стол и понизил голос до задушевного. — Ну что вы, ей-богу, слушаете обиженных? В каждом учреждении найдется сотрудник, которого премией обошли, ну так же? Вот и наговаривают. Или от зависти. Вы же человек науки, светило, можно сказать! Вам ли сплетни по коридорам собирать? Хотите, я вам документацию за три года подниму? У меня каждая копеечка учтена, каждая!
— Вот в копеечки я и не полезу, это ваша стихия, — согласился я. — У меня своя парафия. В январе сюда приедет лаборатория, программа позволяет. Не буду утомлять вас словом «альбумин», скажу проще: анализы покажут, сколько белка эти люди получали на самом деле. Не за последнюю неделю, за которую вы их успеете откормить, — за месяцы. И спорить с анализами у вас не получится.
Ротозеев помолчал, побарабанил пальчиками по папке, и я почти слышал, как щелкает у него внутри калькулятор.
— А позвольте полюбопытствовать, — сказал он, разом подобрав и улыбку, и задушевность. Этот его канцелярский тон я уже слышал на днях по телефону. — В письме, которое нам предъявил уважаемый Борис Альбертович, значится так: мониторинг показателей здоровья. Наблюдение! — почеркнул он, подняв указательный палец. — Про пищеблок, про кладовые, про хозяйственную мою деятельность там нет ни слова. У вас и допуска-то по этой части нет, Сергей Николаевич. Так что давайте, знаете, каждый своим делом…
— Давайте, — согласился я. — Мое дело — здоровье. Саркопения — показатель здоровья, и причину этого показателя мне искать положено по должности. Причина — в вашей столовой. Круг замкнулся, Валентин Захарович, так что ваш пищеблок теперь тоже мое дело.
Он открыл рот, подумал и закрыл. Крыть было нечем.
— Впрочем, еда — это прелюдия, — сказал я. — Я ведь не за этим пришел.
Я достал из внутреннего кармана сложенный лист и выложил на стол перед ним. Копию, разумеется.
— Почитайте, пожалуйста.
Он взял верхний лист. По мере чтения цвет его лица поменялся от хлебосольного румянца через багровые пятна к ровной бледности.
Читать там было что. «Своровать имущество Епиходова Сергея Николаевича из флигеля санатория меня попросил Ротозеев Валентин Захарович, а там среди вещей мы нашли порошок…» — рукой Ерофея Смирнова, с датой и подписью. И дальше, вторым листом, по пунктам: кто был проинформирован, кем и о чем.
— Это… — Он осип на первом же слове и начал заново: — Это навет! Это больной человек написал, он с собутыльниками же потравились там у вас… Смирнов этот — алкаш! Это все знают! Да ему никто не поверит, он невменяемый!
— Невменяемый, значит, — хмыкнул я. — Только вот на этой бумаге только подпись Ерофея стоит и признание, а алкаш он или нет, это уже наверху разберутся.
— Мало ли кто чего подпишет… — пробормотал он, положив лист и зачем-то перевернув его чистой стороной вверх, подальше от глаз. — Вы, Сергей Николаевич, человек в районе новый, я вам по-доброму скажу, по-соседски. У меня ведь друзья везде есть. Серьезные люди — и в Йошкар-Оле, и повыше. Им очень, очень не понравится, если вы начнете все это… ворошить.
— Я догадываюсь, что друзья у вас есть, — сказал я. — Один уж наверняка. Только задачка у вас, Валентин Захарович, простая, решите ее сами. Кражу заказывали вы, вон бумага, с подписью. Друг ваш серьезный не расписывался нигде — это тоже факт. Теперь прикиньте, что будет, когда все вскроется: вы — вот он, с датами и свидетелями, а заодно с голодающими стариками. Как думаете, что начнется, если шум поднять? А я ведь ой как могу, вы знаете. У меня и на центральном телевидение остались контакты. А с другой стороны… друг ваш как бы и ни при чем, весь в белом. Как думаете, кто будет крайний? Правильно. Вы.
Ротозеев смотрел на меня и молчал, шевеля губами, а я продолжил дожимать:
— Валентин Захарович, сегодня тридцать первое декабря, дело к обеду. У меня дома, в санатории, елка и гости. У вас, я уверен, тоже что-то намечалось. Поэтому давайте я вам сэкономлю время. Кражу заказали вы, и подтверждается это не одним человеком. Что искали — неважно, главное, что нашли, вот только нашли ваши архаровцы совсем не то, что нужно было находить. А дальше у истории два продолжения. Первое: этими бумагами займутся следователи, а параллельно — все, кого уведомит Борис Альбертович, потому что это и его касается. А там, глядишь, и телевизионщики из Москвы приедут. Второе продолжение зависит от того, что вы мне сейчас расскажете.
Я замолчал и стал ждать.
Ротозеев просто сидел, тупо глядя на перевернутый лист, но Система размечала его состояние лучше всякого детектора лжи: страх полз вверх — шестьдесят, семьдесят с лишним, — враждебность оседала, и пульс я видел уже трехзначный.
Он еще попробовал сказать что-то про «проверенных людей» и про то, что «этого так не оставят», но эмпатический модуль выдавал его с головой: он сам верил в это все меньше. В конце концов он побагровел и тяжело задышал, так что я на всякий случай прикинул, где у них тут может лежать нитроглицерин.
Сканирование завершено.
Объект: Ротозеев Валентин Захарович, 57 лет.
Доминирующие состояния:
— Страх ситуативный — 92%.
— Отчаяние — 61%.
— Смятение — 44%.
Дополнительные маркеры:
— ЧСС 144.
— Гипергидроз.
— Тремор пальцев рук.
Вот теперь — все. От враждебности не осталось почти ничего, один страх. Ротозеев уже не выбирал, воевать со мной или нет. Он судорожно размышлял, на каких условиях сдаваться.
— Вы ведь уже все поняли, Валентин Захарович, — сказал я. — Я никуда не тороплюсь. Просто подожду.
— Это не я придумал, — выдавил он наконец очень тихо.
— Что именно?