Страница 40 из 76
Глава 14
Борька Терновский обнаружился в столовой. По его словам, он там «инспектировал пищеблок», а по-моему, просто прятался от Ротозеева с его конфетами и коньяком. Я его понимал. С рассерженной Марусей в санатории пить с раннего утра коньяк было бы неосмотрительно. Даже с учетом грядущего Нового года.
Мы сели за стол с обшарпанной клеенкой, и я положил перед Терновским записи: два десятка фамилий, у каждой — паспортный возраст, моя оценка и разница.
— Ну, давай посмотрим, что там у тебя, — вальяжно протянул Борька, после чего молча все прочитал. Замер на мгновение, вернулся к началу и прочитал еще раз.
— Епиходов, — уже не так вальяжно сказал он наконец и поднял на меня изумленный взгляд, — откуда эти цифры?
— Предварительная фенотипическая оценка, Борис Альбертович. Внешние маркеры, анамнез, функциональные пробы. Та самая шкала, помните, мы с вами ее в методику закладывали. Лабораторией подтвердим в январе, но ставлю что угодно на кон, что разброс подтвердится плюс-минус год.
— Плюс-минус год он ставит на кон… — ворчливо буркнул Борька и ткнул пальцем в столбец разницы. — Ты понимаешь, что это такое? Двадцать человек, у восемнадцати фенотип обгоняет паспорт, при том что у всех казенное учреждение, одинаковый режим и одинаковый рацион! Это же чистая выборка, Епиходов! Ее же сам бог велел сравнивать с твоим санаторием!
Тут он, конечно, преувеличил, потому что для чистой выборки этого мало. Одни и те же условия заведения не делают группу чистой: различаются возраст, пол, диагнозы, лекарства, стаж проживания, прежний образ жизни и исходное здоровье. Экологию, в конце концов. Но Борька вошел в такой раж, что я даже не стал с ним спорить, когда он принялся фантазировать дальше:
— Одна среда против другой, при сопоставимом исходном материале!.. — Борька вскочил, сел, снова вскочил и забегал между столами, размахивая моим блокнотом. — Такого материала у меня не было за всю карьеру. Слышишь, Епиходов? За всю! Да в том же Цюрихе за такой базой данных очередь из трех институтов стояла бы! Шикарная первичка!
— Слышу, Борис Альбертович. Вы блокнот-то отдайте.
— Погоди с блокнотом! — Он отмахнулся и остановился напротив, азартный и всклокоченный, разом помолодев лет на двадцать. — Значит, так. Бумаги, какие надо, в общем, любые. Письма, договор с учреждением, этический комитет — все сделаю, все подпишу, из-под земли достану. Фонды найдем: под такую заявку дадут, я уже знаю, кому ее показать. С тебя протокол наблюдения и январские замеры. И не вздумай мне тут скромничать, Епиходов, это уже не твоя богадельня, это настоящая наука! И смотри, чтоб Лысоткин не пронюхал!
Глядя на то, как доктор наук и член всех мыслимых комиссий носится по столовой, прижимая к груди мой блокнот, я подумал, что Борька на глазах превращается в соратника.
— Договорились, Борис Альбертович, — улыбнулся я. — Только у меня остался еще один пациент.
— Мухой! — крикнул он мне вслед и снова уткнулся в таблицу.
Аристарха Петровича Игнатова я оставил напоследок сознательно. Еще в первый приезд, две недели назад, этот молчун с прозвищем Трутень озадачил нас всех: Борька дал ему на вид семьдесят, Маруся и вовсе шестьдесят пять — при восьмидесяти пяти паспортных. Я же тогда, грешным делом, записал его в лодыри из небезызвестной крыловской басни и отложил на потом. И не зря, теперь у меня появился надежный инструмент.
Обитал Игнатов в дальней комнате, и один. Причем, как я понял, сравнивая его жилье с тем, что уже видел, в тех самых «апартаментах повышенной комфортности», которыми так гордился Ротозеев.
Когда я вошел, Игнатов стоял у окна, прислонившись к подоконнику, а когда обернулся на стук, мне удалось изучить его профиль.
Игнатов Аристарх Петрович, 85 лет
Прозвище: Трутень.
2-й уровень социальной значимости.
Отношение к носителю: Любопытство.
Биологический возраст: 70.
Не веря своим глазам, я перечитал плашку дважды. Восемьдесят пять паспортных — семьдесят биологических. Минус пятнадцать лет.
Так не бывает.
То есть вот как: плюс бывает сколько угодно, один Елисей чего стоит с его плюс десять к паспортному. А я? Серегино тело вообще на пятнадцать лет старше, чем по паспорту! Минус два-три года видел у деревенских крепышей… Но минус пятнадцать! На минуточку, у старика из дома престарелых, на таких же невнятных казенных харчах, при втором-то уровне социальной значимости, то есть у человека, который, если верить Системе, за всю жизнь не дал обществу почти ничего?
— Что, доктор, — весело сказал Игнатов, и в его серовато-белесых глазах мелькнула смешинка, — опять пришли спрашивать, почему я Трутень?
— Пришел спросить, как спите и что болит, — чуть смутившись, ответил я.
— Сплю как младенец, не болит ничего, — пожав плечами, ответил старик, после чего неторопливо уселся на стул у окна и посмотрел на меня снизу вверх. — Скучные вы вопросы задаете. В тот раз поинтереснее спрашивали.
— А на интересный вы, помнится, так и не ответили. Мне тогда позвонили не вовремя.
— Было дело, — сказал Игнатов и хмыкнул. — Воду вам тогда перекрыли. Нашли, кто?
Я запнулся. Разговор он, выходит, помнил до мелочей — включая чужой телефонный звонок двухнедельной давности.
— Разобрались, — ответил я. — А вы наблюдательны, Аристарх Петрович.
— А что мне тут еще делать? — пожал плечами он. — Только сплетни и остается собирать. Все ж какое-никакое, а развлечение. Вы спрашивайте, а я посмотрю.
— Хорошо. Чем вы всю жизнь занимались, Аристарх Петрович?
— Жил, — с готовностью ответил он.
— Работали где?
— Где придется. Больше — нигде.
— И как здоровье при такой трудовой биографии?
— Сами видите. — Он развел руками, приглашая полюбоваться, и снова тихо посмеялся. — Вы, доктор, не серчайте. Вы человек ученый, вам надо, чтобы все сходилось. А оно не все сходится. Оно так даже интереснее, нет?
— Еще как, — согласился я, активируя эмпатический модуль. Но старик говорил искренне и веселился вовсю.
Так что, пытаясь понять феномен, я задал еще пяток вопросов — про родню да про то, давно ли он здесь, — и получил пяток таких же гладких ответов без единой зацепки. При этом дед не притворялся глухим и не гнал меня, наоборот, ему было занятно. Модуль показал самое неподдельное любопытство.