Страница 88 из 262
Глава четырнадцатая
Над землей сгустилась тьма. Тучи, плотные и черные, наползали с севера, заволакивали сверкающий диск Маннслиб. Луну едва удавалось разглядеть — она тусклым пятном мерцала сквозь мутные черные кляксы, и лишь через редкие прорехи пробивался яркий белый свет. Ледяной ветер привычно носился между деревьями, гнул ветви и шевелил листву.
Эта ночь как нельзя лучше подходила для ужасов — в такое время даже самый скептически настроенный горожанин начинал размышлять о мрачных загадках мироздания, вглядываться в каждую тень и вздрагивать от любого неожиданного звука.
Сквозь ночную тьму, перебираясь от тени к тени, двигались двое людей, подталкивая перед собой третьего, то и дело жалобно всхлипывавшего. Это была девушка в белой сорочке, резко выделявшейся на общем темном фоне, стоило бедняжке задержаться между тенями. Молодая и стройная, она отличалась изяществом, руки у нее были тонкими, а кожа — гладкой. Девушка дрожала — от ужаса ее бросало в пот, и тонкое домотканое полотно промокло насквозь.
Несмотря на всю легкость и изящество, девушка двигалась неловко и тяжело и наконец споткнулась и упала, застонав от боли. Грязный льняной мешок, наброшенный ей на голову, заглушил отчаянные всхлипы.
Ее звали Дейтильда. Одна из пяти дочерей Реймара Штосса, одного из бесчисленных клаузбергских пастухов, она за все двадцать лет своей жизни не переживала ничего впечатляющего или волнительного, а все ее амбиции не простирались дальше унылого брака, призванного скрепить очередную отцовскую сделку. Ужас, терроризирующий эти земли, впервые нарушил гармонию и внес какой-то беспорядок в размеренный быт девушки.
Теперь, вместо того чтобы по очереди пасти стада, ее отец таскал с собой всех домочадцев, уверенный, что рыщущий в округе монстр не вздумает полакомиться ценным скотом. Однако в эту ночь Дейтильда отговорилась от помощи сестрам — она с таким жаром убеждала отца в том, что заболела, что Реймар даже при всей своей подозрительности не стал настаивать.
Тем не менее хорошенько выспаться Дейтильде не удалось — посреди ночи ее неожиданно разбудили. Ужас, терзавший Клаузберг, явился и за ней — и забрал не с холодных отцовских пастбищ, а из собственной, казавшейся такой безопасной постели.
— Пошевеливайся, сучка, — прорычал один из крепких мужиков, подгонявших Дейтильду, резко дернув за веревку, стягивавшую ей руки за спиной.
Веревка болезненно врезалась в запястья, и девушка взвыла сквозь грубую ткань мешка, снова поднимаясь на ноги.
Оба похитителя носили грубые кожаные штаны, шерстяные куртки и неказистые сапоги из шкур и меха. На бедре у каждого из мужчин болталось по мечу, к тому же один из громил сжимал рукоять пистолета, висевшего на ремне поперек живота. Судя по лицам, ни один из них не входил в число великих мыслителей.
Люди такого сорта получали садистское удовольствие от той работы, которую им время от времени поручали, — подобное беспринципное мужичье можно было встретить на службе любой аристократической семьи. Они играли роль злобных цепных псов, которых терпят исключительно из-за приносимой пользы.
За последние несколько недель эти двое принесли немало пользы. Конечно, их ночные труды весьма ощутимо отличались от обычной службы: избиения крестьян, отказывавшихся платить налоги, поджигания фургонов торговцев, пытавшихся улизнуть от уплаты пошлины лорду Клаузнеру за проезд через его земли. Тем не менее тот факт, что ночная служба была еще кровавее, их ничуть не беспокоил — за полночные прогулки они получали от Ивара Коля куда больше, чем за любые предыдущие поручения. Для людей, не отягощенных наличием совести, этого было достаточно.
Дейтильда привалилась к дереву, пытаясь отдышаться в перерывах между всхлипами. Громила, державший веревку, снова дернул ее вперед, и девушка рухнула на землю. Его спутник коротко расхохотался.
— Ну вот, взял и всю ее перепачкал.
— Подними эту девку. Коль с нас три шкуры спустит, если мы опоздаем, — рыкнул первый.
Второй шагнул ближе, ухватив волосатыми руками Дейтильду за запястья, но не стал поднимать сразу и вместо этого провел пальцами по ее ноге. Пленница попыталась вырваться из его хватки, но громила держал крепко.
— Даже жаль отдавать Колю такой славный кусочек мяса, — проговорил он и, пристроив девушке голову на плечо, жарко выдохнул в ухо сквозь мешок: — Что скажешь? Если приветишь нас как следует, может, мы тебя и отпустим.
— Хватит уже! — одернул его первый, державший веревку. — Некогда нам трахать эту шлюху. Коль ждет!
Второй лизнул обнаженное плечо пленницы и отстранился.
— Я просто говорю, что отдавать жалко, — продолжил он и, оглянувшись на связанную девушку, добавил погромче, чтобы она как следует расслышала: — В смысле ему отдавать. Он же ее зарежет, как свинью какую-нибудь.
Дейтильда снова рухнула на колени и в ужасе зашлась рыданиями. Громила, державший веревку, отчаянно дернул за нее, заставляя девушку встать.
— Если она в обморок грохнется, сам ее потащишь! — прорычал он товарищу, и тот снова расхохотался.
Ивар Коль стоял в тени разрушенной каменной стены. Вот ведь какая занятная штука, подумалось дворецкому, — кирпичи как будто не скреплялись в свое время цементом, а скорее, так идеально ровно вставлялись один в другой, что и вовсе не нуждались ни в каком дополнительном укреплении. Наверное, какая-то древняя эльфийская хитрость, решил Коль и пожал плечами. Старшую расу вечно окружали загадки, и он сомневался, что человечество когда-либо сумеет разгадать их все.
Дворецкий нервно посмотрел вверх и беспокойно облизнул пересохшие губы, глядя на сгущающиеся облака. Вот еще не хватало проблемы! Ритуал следовало проводить, четко ориентируясь на появление Моррслиб, чтобы та полностью дала нужный эффект. Колю совершенно не хотелось, чтобы сила древнего обряда ослабла хотя бы немного. В какой-то момент он даже пожалел, что не знает никаких заклинаний, способных отогнать надвигающуюся бурю, — и улыбнулся собственному малодушию.
«Вот так и ударяются в ересь», — сказал он себе.
Коль кисло взглянул на стоявшего перед ним человека, а затем отвернулся, заслышав негромкий шум — кто-то пробирался сквозь лес. Дворецкий отошел подальше в тень, но, прислушавшись, различил уже знакомые сдавленные рыдания и всхлипы жертвы, подгоняемой двумя нанятыми головорезами к месту скорой гибели.