Страница 47 из 262
— Я не для того сюда приехал на ночь глядя, чтобы меня от порога развернул слуга, — заявил он, и в его бархатистом голосе зазвучали властные нотки. — Я здесь, чтобы повидаться с твоим хозяином, и если он не может выйти ко мне, тогда я сам должен подняться к нему. А ты меня проводишь, — Матиас взглянул дворецкому прямо в лицо, и лучезарная улыбка Ивара окончательно померкла, — сейчас же и без всяких дальнейших промедлений.
От этого требования дворецкий поморщился и жестом велел мальчишке-конюху отвести лошадь гостя в стойло.
— Будьте любезны последовать за мной, — проговорил Ивар и, повернувшись к охотнику спиной, снова направился вверх по лестнице. Еще раз обеспокоенно взглянув на гладкие черные стены, Матиас Тульманн последовал за своим провожатым.
Внутри крепость Клаузнеров оказалась немногим приятнее, чем снаружи. Выстывшие каменные стены по-прежнему давили со всех сторон, даже в похожем на пещеру главном зале, выходившем во двор, и от них как будто распространялась некая злобная, сокрушительная сила. Редкая мебель, попадавшаяся Матиасу на глаза, была отполирована до зеркального блеска, и каждый из предметов нес на себе отпечаток высокого мастерства создателей. Но над всем витал затхлый душок, и веяло дряхлостью и плесенью.
Единственным, от чего Матиас действительно не смог отвести взгляда, оказались висевшие на дальней стене, со всех сторон от гигантского, обрамленного мраморными колоннами камина, портреты — целая коллекция мрачных угрюмых лиц.
Охотник на ведьм оставил Ивара Коля и прошел через широкий зал, чтобы рассмотреть портреты как следует. Дворецкий успел уйти вперед на несколько шагов, прежде чем понял, что гость куда-то пропал. Он испуганно огляделся по сторонам и заметил облаченную в черное фигуру Матиаса, замершую у стены с картинами.
— Покойные отпрыски рода Клаузнеров? — спросил охотник, когда Ивар подошел поближе. Матиас ничуть не сомневался в своей правоте — невозможно было не узнать этот грозный взгляд, квадратную челюсть и тонкий, слегка насмешливый рот. Всего несколько часов назад охотнику уже довелось их увидеть — при встрече с Антоном Клаузнером.
— Конечно, — кивнул Ивар, обводя портреты перчаткой. — Все патриархи дома Клаузнеров увековечивали свой облик на холстах и помещали картины здесь. Начиная от самого Гельмута, — он указал пальцем на массивный портрет, висевший в самом центре коллекции, почти прямо над камином, — до его светлости Вильгельма Клаузнера. — С этими словами он почтительно поклонился портрету поменьше с самого края. Матиас оглядел обе картины, сравнивая изображенных на них мужчин.
Все портреты были написаны мастерски. И какое бы отвращение ни вызывала у Матиаса сама крепость, ему пришлось признать, что Клаузнеры умели выбирать по-настоящему талантливых живописцев.
Казалось, перед Матиасом не картины, а зеркала, в которых отражаются живые люди. Каждая черточка, каждая складка и морщинка, каждое выражение лица были выписаны столь тщательно, что сохраняли образ человека еще долго после того, как его тело обращалось в прах. На всех лицах запечатлелась спокойная властность заодно с той строгостью и преданностью, которыми обязан обладать любой охотник на ведьм, чтобы исполнять свой всегда опасный и подчас неприятный долг.
Матиас смотрел на портрет Гельмута Клаузнера. Художник изобразил его высоким и широкоплечим, облаченным в вороненый доспех и широкополую шляпу. В его лице отражались все черты, присущие остальным Клаузнерам, но взгляд был еще более пронизывающим — в чем читалась ярость и пыл истинного фанатика, абсолютно уверенного в правоте своего дела, глухого ко всем доводам разума и не терпящего никаких сомнений.
Даже на портрете этого человека наполняла сила, и Матиас чувствовал ее отголоски. Такие люди, как Гельмут, становились великими командирами, героями своего времени — или жертвами собственной мощи, превращавшей их в чудовищ. И Тульманн не мог решить, какой из двух вариантов решил запечатлеть в домашнем портрете Гельмута талантливый художник. Задний план картины заполняли тени и чьи-то силуэты, когтистые и бесформенные. Но расползались ли они прочь от первого из Клаузнеров или, наоборот, приветствовали его как своего?
— Работа Нели? — спросил Матиас, указывая на недружелюбное лицо нарисованного Гельмута. Сам он ничуть не сомневался, что перед ним — творение кисти давно почившего тилийского живописца. Клаузнеры и впрямь знали толк в искусстве, и им хватило бы средств и влияния, чтобы пригласить такого человека, как Нели, из самого Луччини, чтобы увековечить свой образ.
— Именно так. — Ивар снова кивнул и указал на портрет Вильгельма. — А портрет его светлости писал ван Зейнц из Мариенбурга, совсем незадолго до своей трагической кончины.
Тульманн невольно повернулся обратно, к последней картине. Дворецкий явно не просто так хвастался — портрет, безусловно, принадлежал кисти мастера, каким был почивший мариенбуржец. Матиас внимательно рассмотрел Вильгельма Клаузнера. В нем тоже чувствовалась сила, приверженность долгу и чести читалась в лице и в резких контурах челюсти. Но охотник заметил кое-что еще — едва видимую паутинку тревожных морщинок в уголках рта, следы беспокойств и сомнений, как будто разъедавших сталь в глазах хозяина крепости.
Отвернувшись от собрания портретов, Матиас жестом велел Ивару Колю вести его дальше.
— Превосходная коллекция, — заявил охотник. — Теперь мне в два раза сильнее захотелось увидеться с человеком, которому повезло попозировать самому ван Зейнцу.
Человек, к которому Ивар Коль отвел Матиаса, куда больше напоминал иссохший скелет, чем влиятельного господина с портрета. Крупные черты истончились и заострились, некогда ясные глаза потускнели и запали. Матиасу потребовалось некоторое усилие, чтобы не раскрыть от изумления рот при виде этого ходячего покойника. Вильгельм Клаузнер был всего на несколько лет старше самого Тульманна, а выглядел таким старым и дряхлым, что мог сойти за его дедушку!
Изможденное существо, сидевшее на огромной постели, опираясь спиной на гору подушек, тем не менее еще сохранило долю былой властности. Глава дома Клаузнеров жестом велел уйти слугам, принесшим ему скромный ужин, состоявший из вина и супа, а затем сурово взглянул на дворецкого.
— Это тот человек, что оскорбил моего сына, — жестко проговорил старик.
Ивар собрался было ответить, но Матиас опередил его.