Страница 251 из 262
— Гнусный еретик! — рявкнул Хаусснер. — Как ты смеешь осквернять святилище Владыки Зигмара подобной мерзостью? Зигмар сгноит твою плоть за такое богохульство!
Рейнхекель только улыбнулся в ответ на эту тираду и повернулся к узникам спиной. Длинный разрез в его меховом плаще открывал глазам рябую, покрытую язвами кожу.
— Рогатая уже начала, — заявил бургомистр, разворачиваясь обратно, — но здесь, в Вирмватере, мы не осуждаем метки богов и не приходим в ужас от вида даров, которыми они решают нас благословить. Мы принимаем их. И гордимся ими.
— Вы гордитесь безумием, — прошипел Кригер. — Клянусь молотом Зигмара, мне доводилось в этой жизни охотиться за множеством извращенных и больных безумцев и повидать нечестивейшие культы, но вы превзошли их всех. Ваш город способен переплюнуть любую секту.
Бургомистр рассмеялся и покачал головой, а затем, выпрямившись, от души ударил Кригера по губам.
— Полагаю, я выслушал достаточно твоих оскорблений, альтдорфец. По крайней мере, моя община так точно.
Кригер с ненавистью уставился на ухмыляющегося Рейнхекеля, мысленно обещая себе, что обязательно заставит этого мужлана поплатиться за подобную дерзость.
Матиас снова взглянул на алтарь. Курат уже вернулся, притащив с собой большой бронзовый колокол, на котором были выгравированы пугающие символы и узоры, а прямо посередине торчало скульптурное изображение крысы с бараньими рогами.
— Как же так, Рейнхекель? — спросил Матиас. Как же целая община умудрилась пасть настолько низко, чтобы начать поклоняться подобным чудовищам?
Бургомистр подошел к Тульманну, глядя на него сверху вниз.
— У Вирмватера долгая и насыщенная история, — начал он, — ты и сам с ней частично ознакомился по книгам, которые я позволил тебе прочесть, но в них содержался не весь рассказ. О нет, далеко не весь. Ты не читал еще о том, что творилось, когда в Империи вспыхнула гражданская война, когда имперские короны венчали головы дворян из Альтдорфа, и Мариенбурга, и Мидденхейма сразу. В те дни нам приходилось бояться не орочьих набегов и не волков, а своих же собратьев-людей. Роты солдат приходили в Вирмватер и забирали все, что им требовалось, а все остальное сжигали. И их ничуть не волновало, что на них были мундиры Рейкланда и альтдорфского императора. Они приходили с мечами и копьями и забирали еду, чтобы набить себе брюхо, одеяла, чтобы укрыть коней, и кожи на подметки. Год за годом город разоряли, и людям приходилось долгие месяцы пахать в полях лишь для того, чтобы потом голодать зимой. Крики о помощи оставались без ответа, и никто не мог сопротивляться солдатам. Барон, взимавший подати с нашего города, отсиживался за стенами своего замка, предпочитая игнорировать наше положение до тех пор, пока у нас оставалось чем заплатить и ему. И люди обратились к богам, умоляя их о снисхождении.
Рейнхекель обернулся и указал на зубастого идола на алтаре.
— И один из богов ответил на мольбы моих предков, охотник на ведьм. Рогатая прислала своих святых детей, чтобы те одолели грабителей, избавили наш город от голода и страданий и прогнали отсюда порченых тиранов из порченой страны. Все, что он попросил от горожан, — преданность и подать, чтобы кормить святых детей его. Вирмватер и раньше обеспечивал и то и другое и никогда не получал ничего в ответ. Но Рогатая — не барон и не твой жалкий Зигмар. Она не обещает — она делает. Рогатая защищает нас и от орков, и от волков, и от тех людей, кто по глупости своей полагает нас легкой добычей. Рогатая никогда не нарушала нашего уговора.
— И за все это вы заплатили своими душами, — закончил за него Магиас. — Душами и человеческим обликом.
Рейнхекель засмеялся:
— Очередная мудрость вашего слабосильного бога, храмовник? Ну и где же этот Зигмар? Почему он не явился в этот храм, некогда принадлежавший ему, на помощь собственным слугам? А я скажу тебе почему: потому что он не осмелился! Потому что он боится мощи и славы Рогатой!
— Рогатая Крыса не слишком печется о своих «священных детях». А теперь представь, какими глупцами она будет считать людей, начавших ей поклоняться! Рогатая обещала, что мир отойдет скавенам, а не заблуждающимся безумцам из какого-то рейкландского захолустья!
Рейнхекель раздраженно зарычал и вытащил из-за пояса нож, намереваясь ударить им Тульманна, но Андейн успел перехватить бургомистра за руку.
— Не нам уничтожить этих безбожников, — осадил курат-отступник Рейнхекеля, — их судьбу должен решать пророк.
С этими словами он отошел к массивному колоколу, притащенному в часовню, и ударил в него. Въедливый медный гул разлетелся по всему залу, неприятно отдаваясь у Матиаса в черепе. Андейн дождался, когда стихнут последние отголоски, а затем ударил еще раз, уже сильнее. Всего колокол прозвонил двенадцать раз, и каждый новый звук был громче и настойчивее предыдущего. К тому моменту, когда курат закончил бить в колокол, Матиасу начало казаться, что его голова вот-вот расколется пополам. Лайош так и вовсе мучительно застонал, у одного из флагеллантов Хаусснера пошла изо рта пена, а сам Педер лишился сознания. Когда эхо последнего, двенадцатого удара замолкло, послышался тринадцатый — но звук исходил уже не от колокола курата, а откуда-то из-под пола часовни. И Матиас увидел, как секция пола ушла вниз, скрылась в темноте, и едва не задохнулся от хлынувшей из открывшегося проема крысиной вони. Жители Вирмватера восторженно зашипели и завизжали, неумело пытаясь подражать языку скавенов. Матиас покачал головой, понимая, как заблуждаются эти люди. Звон колокола не играл никакой сакральной роли — таким образом курат сообщал своим покровителям-нелюдям, что в святилище все в порядке и подземный народец может выйти из своих нор.
Из дыры в полу показалась черная мохнатая голова, поводила длинной мордой, принюхиваясь. Затем крысолюд выбрался в часовню, а следом за ним еще целая дюжина, вооруженная копьями и алебардами. Они настороженно замерли, готовые отражать возможное нападение, но при этом тревожно косились не только на собравшихся молельщиков и их пленников, но и на лаз в полу. Спустя мгновение оттуда следом за штурмовыми крысами выбралось еще одно существо — его крысиную голову венчали загнутые рога. Глаза серого провидца светились зеленоватым светом, а черная мохнатая лапа поглаживала меховой воротник, наброшенный на плечи.