Страница 250 из 262
— Поступай как знаешь, — ответил он и посмотрел в небо, прикрывая глаза ладонью. — А скажи-ка, как тебе сегодняшнее утро, не слишком солнечное? Не жжется? Кожа не чешется? А ведь чем дальше, тем хуже тебе будет — вампирская отрава постепенно пожрет все, что в тебе осталось от человека. И понемногу солнце начнет разъедать твою плоть, как соль — слизняка. И ты станешь ночной тварью — и телесно, и духовно.
Грегор опустил голову, чувствуя, как на плечи давит огромная тяжесть. Карандини всегда умудрялся найти нужные слова, чтобы сломить его дух и преодолеть непослушание.
— Все, чего я хочу, — умереть.
— Таким, какой ты сейчас? — фыркнул Карандини. — Богомерзким червем-кровососом, питающимся чужими жизнями, чтобы вдохнуть ее некое подобие в собственную нечестивую оболочку? Ты ведь на собственном опыте узнал, что «смерть» — понятие весьма относительное. — Некромант повернулся, вглядываясь в лесную чащу.
Из гущи ветвей вылетело нечто черное и крылатое, заходясь карканьем. Оно закружило у Карандини над головой, и в нос Грегору ударил запах гнили и тлена.
Жуткая тварь уселась некроманту на плечо. Это была черная ворона… когда-то. Ее черные перья осыпались, а глаза превратились в две гнойные раны. Карандини называл эту мерзкую немертвую птицу своими «глазами». С тех пор как они с Грегором покинули берега реки Рейк, тилиец создал несколько таких существ, воспользовавшись заклинанием, «позаимствованным» из гримуара некроманта по имени Симиус Гант, печально известного Смотрителя ворон Мордхейма. Устроившись на плече, полуразложившаяся ворона прижалась клювом к уху Карандини, словно что-то ему нашептывая.
— Наш приятель сообщает, что охотника на ведьм по-прежнему нигде не видно, — вздохнул Карандини, — похоже, нам придется довольствоваться его прихвостнем.
Они с Грегором подоспели к месту, где Штренг отбивался от нападавших, еще ночью, ведомые тем видением, которое ниспослал некроманту дух Нехб-ка-менту. Карандини решил подождать, не явится ли на выручку наемнику сам охотник. И только когда стало ясно, что жители Вирмитера вот-вот возьмут верх, некромант наконец-то велел Грегору вмешаться.
Грегор вгляделся в темноту чащи, в которой скрылся Штренг. Его нечистому зрению тьма казалась уютной и теплой. И он усилием воли подавил желание укрыться там — точно так же, как боролся с богомерзкой жаждой и прочими мерзкими отклонениями, вызванными той отравой, что наполняла его тело.
— Чем скорее ты его поймаешь, тем быстрее мы сможем заняться поисками способа тебя исцелить, — заметил Карандини вкрадчивым тоном.
Грегор взглянул некроманту в глаза, медленно кивнул и, развернувшись, скользнул в приветливую темноту леса.
С каждым шагом он все явственнее чувствовал, как теряет себя самого, как последние остатки человечности покидают его тело, как гнилостные жидкости — ту немертвую ворону.
И Грегор гадал, осталось ли в нем хоть что-нибудь, что еще можно спасти.
Охотников на ведьм и их свиту, связанных по рукам и ногам, притащили в храм и свалили, как поленья, на первый ряд скамеек, выстроившихся перед алтарем часовни. Избавившись от своей ноши, ополченцы разошлись, принявшись помогать остальным горожанам — те вовсю занимались отвратительным преображением внутреннего убранства часовни. Вирмватерцы целой группой сновали по всему залу, разнося по углам нечто странное. Когда Матиас разглядел, что именно они развешивают вдоль стен на крючках, ему стало дурно. Это оказались выделанные кожи, исписанные буквами-черточками и символикой подземного народца, нарисованной алыми чернилами. Судя по тому, что кожах кое-где оставались волосы, а то и остаточные черты лиц, нетрудно было догадаться, с кого их перед этим сняли.
Матиас с нарастающим отвращением наблюдал, как из дальнего конца часовни выходит Андейн, прижимая к груди отвратительного идола. Охотнику не хотелось даже думать, из чего вылепили этого божка, — хватало и того, что он изображал. А благоговейный трепет, с которым курат нес свое сокровище, казался и того гаже. Матиасу доводилось повидать не одну секту душевнобольных извращенцев, но он и представить не мог, что однажды увидит нечто подобное. Ему с трудом верилось, что человеческая душа может прогнить настолько глубоко.
Как вообще мог хоть кто-то преклонить колени перед отвратительным богом грызунов? Разве смог бы хоть один человек поклоняться гнилому прародителю скавенов? Кто, будучи в здравом уме, отдаст свою душу в вечно голодную пасть Рогатой Крысы?
Отдельных безумцев, ведомых собственной алчностью и жаждой власти, способных предать собственную расу и поддаться лживым обещаниям крысолюдов, Матиас еще мог представить — он уже видел таких. Но здесь целый город, целое сообщество целиком отдалось во власть культа Рогатой Крысы.
На глазах у Матиаса Андейн пристроил тошнотворное изображение своего демонического бога на алтарь и простерся перед ним ниц. Презрение культистов к Зигмару было так велико, что они даже не потрудились убрать из часовни никакие реликвии, и святой молот по-прежнему оставался на положенном месте даже после того, как его потеснил зубастый идол.
Толпа еретиков закончила убирать часовню перед нечестивым священнослужением, не обращая ни малейшего внимания на гневные вопли Хаусснера и его флагеллантов. Культисты ничуть не сомневались в могуществе и промысле своего мохнатого покровителя и уже давно растеряли всякий страх перед Владыкой Зигмаром, не говоря уже про его преданных служителей. Вернувшись к скамьям, горожане принялись разбирать жуткие меховые одеяния, те самые вонючие плащи из крысиных шкур. И, когда люди натянули их, отвращение захлестнуло Матиаса с удвоенной силой. Вирмватерцы выглядели как убогие подобия скавенов — они казались такими же пародиями на крыс, как сами скавены — скверными пародиями на людей. В каждом плаще имелись странные разрезы, обнажавшие тошнотворные, болезненные искажения, отмечавшие тело практически каждого из жителей, следы скверны и мутаций. И мутанты гордились своими отклонениями, щеголяли исковерканной плотью. И многие из них могли бы дать сто очков вперед мутациям той маленькой девочки, которую пытался сжечь Хаусснер.
Бруно Рейнхекель протиснулся сквозь толпу собравшихся. Его плечи укутывал такой же крысиный плащ. Бургомистр ухмыльнулся, глядя на пленников.
— Вам должно быть лестно, — заявил он, — мы выделили вам самые почетные места, прямо перед алтарем. Обычно здесь сижу я со своей семьей.