Страница 170 из 262
Глава десятая
— С этими трущобами надо что-то делать. — Речь барона фон Готца звучала как чавканье собаки, лакающей воду из миски.
Фюрхтеготт поежился, слушая его и стараясь не представлять уродливую пародию на рот. Чародей опустил шторы балдахина, объясняя это тем, что барону следует избегать сквозняков, но даже после того, как жуткая туша оказалась скрыта от глаз, позабыть ее внешний вид никак не удавалось.
— Это настоящий рассадник чумы, — продолжил фон Готц, шумно вгрызаясь в ломоть баранины с тарелки, стоящей рядом с ним на кровати. — Чем быстрее их снесут, тем быстрее мой город освободится от штирского мора. К тому же они мне вид на реку загораживают. — Барон рассмеялся, и этот звук напомнил Фюрхтеготту хрюканье свиньи, валяющейся в хлеву.
— Как скажете, ваше превосходительство, — ответил чародей, стараясь удержать обед в желудке.
Ради всех богов, почему фон Готц до сих пор жив? Фюрхтеготт использовал три самых смертоносных зелья, какие только знал его орден, и щедро сдобрил ими еду барона, а тому все оказалось нипочем — он, кажется, даже и не заметил яда и продолжил набивать ненасытную утробу нескончаемым потоком блюд. За последние несколько часов Фридо сожрал столько еды, что хватило бы накормить целый батальон, а уже проглоченного им яда достало бы, чтобы убить всю армию. И Фюрхтеготту становилось все сложнее не пускать слуг в покои барона и перехватывать подносы у дверей.
Поежившись чародей потянулся к тарелке супа, дожидавшейся своей очереди. Достав металлическую бутылку, он опорожнил ее в тарелку. Троллья рвота была одной из самых едких кислот из всех, какие только можно было отыскать, и способна была прожечь насквозь что угодно, если дать ей достаточно времени. Только магия не позволяла ей разъесть бутылку, но как только кислота окажется в раздутом брюхе барона, уже ничто не будет ей мешать. Она станет разъедать стенки желудка, пока не прожжет себе путь наружу. Фюрхтеготт не мог вообразить себе более чудовищного способа умереть — не считая тех жутких изменений, которые уже произошли с бароном. Но тролльей кислоте придется справиться с ними. Она была последней надеждой чародея.
В коридоре снаружи послышались сердитые голоса, и Фюрхтеготт отвлекся от прислуживания барону. Он едва успел подняться на ноги, как дверь в спальню распахнулась. Раскрасневшийся господин Марков ворвался в покои барона, как бешеный волк. Следом за ним вбежали стражники.
— Это еще что за безобразие? — возмутился Фюрхтеготт. — Барон не принимает посетителей! — Он протянул руку и властно указал на дверь. — Вон отсюда.
— Избавь меня от своих уловок и хитроумных заклинаний, колдун, — рыкнул Марков. В его голосе бурлила такая ярость, что Фюрхтеготт невольно вздрогнул. — Я пришел поговорить с бароном, а не с его жеманной болонкой.
Двое стражников нервно переглянулись, держа наготове алебарды. Фюрхтеготт понятия не имел, какими взятками или угрозами Марков заставил солдат пропустить его, но они явно теперь жалели о своем решении. Двоим вооруженным стражникам, похоже, будет не так-то просто потягаться с одним безоружным верховным судьей, как показалось сначала.
— Я слышу голоса? — пробулькал барон.
Теперь пришел черед Маркова вздрогнуть и побледнеть. Зигмар всемилостивый, это фон Готц к нему обращался?
— Я слышу моего дорогого верховного судью?
— Да, ваше превосходительство, — откликнулся Фюрхтеготт. — Вы должны приказать ему уйти. Он мешает вам отдыхать.
По лбу чародея заструился пот. Если Марков распахнет занавески и увидит лежащее на кровати существо…
— Я не уйду — заявил магистрат. — Есть вопросы, которые я должен обсудить с вашим превосходительством. Преступления, которые нельзя игнорировать.
Слова Маркова были полны злобы, как змеиная пасть — яда, его ледяной тон выдавал весь ужасающий гнев, готовый выплеснуться наружу. Фюрхтеготт заметил, как напряглись стражники, услышав слова магистрата.
— Преступления? — По спальне снова прокатился хрюкающий хохот. — Преступления — это по вашей части, верховный судья. Не беспокойте меня по таким пустякам.
Барон продолжил свою трапезу и с хрустом переломил кость, чтобы высосать из нее мозг.
— Я говорю о злодеянии, учиненном в Отвинской башне, — прорычал Марков. — Я говорю о бойне, устроенной по вашему приказу, когда целые семьи отправились на смерть из-за вашего страха перед чумой.
— Вуртбадом правлю я, — ответил барон. Его слова напоминали чавканье грязи под сапогом. — Мое слово — закон. Эта земля подчиняется моей воле. Город и все, что в нем есть, — мое. Мое. И все, кто доживает до следующего утра, доживают лишь потому, чтоя́им это позволяю.
Марков шагнул к кровати.
— Есть законы, стоящие выше тех, что принимает любой временный правитель, барон. Законы, которые обязан соблюдать и уважать сам император. — Магистрат никак не выдавал своих намерений, и даже солдаты, стоявшие совсем рядом, не уследили, как он вытащил кинжал и бросился к кровати. Тысячи людей, убитых по твоему приказу, взывают о возмездии — и я отомщу за них собственной рукой, чудовище!
Он резким рывком отдернул шторы — и зрелище, представшее глазам Маркова, поразило его, как кузнечный молот. Кинжал выпал из его пальцев, ноги подкосились, мигом растеряв всю силу. Магистрат назвал фон Готца «чудовищем» — но даже в самом кошмарном сне не смог бы представить всю глубину своей правоты. Марков застонал, от ужаса лишившись всякого рассудка.
Солдаты бросились вперед, глядя не на тот кошмар, что приходился им господином, но на дрожащего убийцу. Они уперли древки алебард ему в спину, прижимая к полу, и только тогда подняли глаза на существо, внушившее магистрату такой страх.
Тварь, расползшаяся по кровати, как огромный гнойник, подалась вперед, вскидывая руки, вдвое превышающие длиной человеческие. Когтистая чешуйчатая лапа ухватила одного из стражников за горло и сжала. Солдат не успел даже вскрикнуть — монстр с тошнотворным хрустом свернул ему шею, как цыпленку. Второй стражник закричал, швырнул алебарду в лицо твари и бросился обратно к двери.