Страница 9 из 48
Тёплым апрельским вечером 1960 года из кинотеатра в Марьиной Роще под руку вышла молодая пара. Она — сама нежность и грация: не идёт, а порхает в модном приталенном пальто цвета бордо, кукольное личико в обрамлении чёрных кудрей, глаза цвета папоротника в еловом лесу. В руках у неё букет цветов. Он — воплощение силы и мужества: лицо крупной лепки, глаза как васильки, светло-серый костюм ладно облегает фигуру спортсмена. Женщина молчала, а мужчина вполголоса напевал неаполитанскую песню: «О so-оle, O so-оle miо-о». Он встал перед ней, улыбнулся и воскликнул:
— Как ты похожа на Джину Лоллобриджиду!
Она не ответила, шагнула в сторону и пошла дальше, а он — за ней.
— Ты опять на что-то сердишься?
Она отвернулась от него. Руки в лайковых перчатках теребили букет тюльпанов. Он тронул её за локоть и сказал:
— Такой хороший вечер, посмотри!
Женщина отдёрнула руку и, глядя сквозь него, сказала тонким голосом, чеканя каждое слово:
— Я в кармане твоего пальто опять нашла пачку лотерейных билетов. Ты же обещал!
Он резко остановился, как от удара, и тихо вымолвил:
— Ну, это… это старые, старые билеты.
— Все старые билеты я выбросила. — Она зло рассмеялась и добавила: — Хотя зря. Ими можно было оклеить как обоями нашу комнату в шесть квадратных метров.
Он побледнел, стукнул себя по карманам пиджака и выкрикнул:
— Зачем ты роешься в моих карманах?
Она тоже закричала:
— А на какие, интересно, деньги ты купил билеты, если всю зарплату отдаёшь мне?
— На подкожные деньги.
— На какие-какие? Подкожные?
Её лицо исказила гримаса отвращения. Мужчина взглянул на неё и увидел вместо жены фурию. Он испугался и забормотал:
— Прости, прости, прости!
Она вскрикнула, выдохнула и затараторила:
— Уж не те ли это деньги, которые твой отец дал на покупку туфель для Нины? Ей исполнилось одиннадцать лет, а размер ноги уже тридцать шестой — больше, чем у меня.
Женщина согнулась, губы задрожали, горло сдавило, будто она поперхнулась кипятком. Вот-вот и обида, и злость её задушат. Она продышалась, выпрямилась и, потрясая букетом, изрекла голосом робота:
— Ты знаешь, что я сделаю? Завтра же пойду и сделаю!
Он упал перед ней на колени, обнял, уткнулся ей в живот и, заливаясь слезами, зашептал:
— Нет, нет, Валечка, я тебя умоляю! Умоляю!
Жена стояла неподвижно как истукан. Затем размахнулась и не глядя бросила букет. Цветы с чавканьем шлёпнулись в большую лужу. По поверхности лужи пробежала рябь, но через мгновение она, как и до того, равнодушно отразила луну и звёзды. Букет луже понравился. Такого ей ещё никто не дарил — на дне у неё покоились пуговицы, подмётки и рваная калоша.
Муж, произнеся в третий раз «Умоляю!», отпрянул от жены. Он дотронулся до своего лица, и ему показалось, что он прикасается к мокрой тряпке. С криком «А-а!» он поднялся с колен, в три прыжка подскочил к луже и плюхнулся в неё навзничь. Расставив руки, он дотянулся до цветов и положил их себе на грудь. Лужа радостно громко чавкнула, заколыхалась и благодарно обдала грязью новый подарок судьбы — возможность принять в свои объятья красавца-мужчину вместо банального отражения луны и звёзд.
Жена по-бабьи взвизгнула и подбежала к мужу. Она встала на краю лужи, чтобы не замочить ноги, и нежно произнесла:
— Юрочка, милый мой, вставай! Я оставлю ребёнка!
Нянька
Бабушка с дедом во мне души не чаяли, а бабушку я звала мамой. Мои молодые родители жили не с нами. Они работали, учились и приходили к нам по воскресеньям. Папа пел неаполитанские песни, аккомпанируя себе на рояле. Он с ходу придумывал истории про чудеса в дальних странах и хвалил, когда я ловко делала шпагат и мостик. Мама нервно прихорашивалась перед зеркалом и торопила его куда-то уходить. Молодые, нарядные, они, словно сказочные райские птицы, прилетали и улетали в свою взрослую жизнь. В школу я ходила только для того, чтобы не огорчать бабушку. Она с вечера собирала меня: гладила тяжёлым утюгом мой фартук, крахмалила и пришивала белый воротничок. Какая мука — сидеть за партой, когда за окном солнце, небо, птицы.
Когда мне исполнилось двенадцать лет, в жизни семьи многое изменилось: появилась на свет младшая сестра, бабушка с дедом съехались с семьёй тёти, а мои родители переехали в двухкомнатную кооперативную квартиру и взяли меня к себе.
В нашей квартире всё новое и блестит: окна, ванна, паркет, мебельный гарнитур. После новоселья мама огласила мои новые обязанности: утром до школы сбегать на детскую молочную кухню, после учёбы помыть полы, сходить в магазин и погулять с сестрой. Я старалась, как могла, но мама постоянно меня ругала. «Ты хуже подёнщицы!» — выговаривала она мне. Я очень уставала, обижалась и даже иногда огрызалась. Когда мама поняла, что я не справляюсь, она привела к нам молодую няньку. Та нас быстро обокрала и сбежала. Тогда папа врезал в их комнату замок, и мама наняла другую няньку.
Через два дня, вернувшись из школы, я застала такую картину. В детской на моей тахте спит голая толстомясая нянька, едва прикрыв стыд моим одеялом, а из ее глотки, как рык, вырывается громкий храп. Из-под няньки на паркет натекла жёлтая лужа, рядом валяется пустая бутылка водки. Меня чуть не вырвало. А что с малышкой?
Я кинулась в комнату родителей, а дверь заперта. Обернулась и вижу, что детская кроватка втиснута в проём между кухней и узким коридором. Моя девятимесячная сестрёнка сидит, опершись на решётку кроватки, и сосёт погремушку. Завидев меня, она заулыбалась, загукала. По мокрой клеёнке и стойкому запаху срыгивания и какашек я догадалась, что подгузник не меняли с утра. Попыталась рывком выкатить кроватку в коридор. Не удалось, кроватка только сильнее застряла. Малышка заплакала.
Если не откачу кроватку, то не смогу открыть дверь в ванную. Как быть? Тогда я перелезла по кроватке на кухню, задвинула стол и табуретки вплотную к окну и плите, а затем перебралась обратно в коридор. Аккуратно раскачивая кроватку, протолкнула её в кухню. Путь в ванную открыт!