Страница 25 из 48
Цаца впала в тупое оцепенение и сидела с опущенной головой, зажав детские кулачки под столом и сосредоточив всё внимание на руках. А руки, как отдельные живые существа, беспокойно двигались по скатерти.
Мать Вадима методично разглаживала камнем кольца фантик конфеты «Алёнка», будто хотела стереть изображение голубоглазой девчушки в белом платочке. Мать Цацы позванивала о чашку с чаем висюльками золотого индийского браслета. Вадим нервно мял острыми пальцами фантик от конфеты «Южная ночь».
Цаца взглянула на мужа и не узнала. Лицо будто из дерева, нос тонкий-тонкий, длинный-предлинный. Да он похож на очкастого Буратино, который давно окончил университет и состарился.
Вадим во время разговора молчал, а потом вдруг резко вскочил и, злобно сверкая на мать глазами, сказал, что аборт, конечно, необходим, но завтра они с Нинон подадут заявление в ЗАГС.
Он сдержал слово. Они поженились.
А перед свадьбой Цаца сделала аборт в районном роддоме. Воспоминания об этом были настолько непереносимы, что память Цацы их сохранила не как реальность, а как кошмарный, страшный сон.
Холодное утро. Слышно, как где-то дребезжит трамвай. В небе над головой вместо солнца — огромная старая неисправная люминесцентная лампа, как в школьном актовом зале во время панихиды по завучу. По незнакомой улице, будто по коридору, идёт в роддом Цаца, рядом с ней Вадим и Даша. Они, чтобы отвлечь Цацу, делано шутят и травят анекдоты. Нина громко смеётся, делая вид, что ей весело и не страшно.
Вдруг солнце ярко вспыхивает, с шумом открывается большая парадная дверь, и на крыльце появляется процессия. Впереди, как мадонна с младенцем, юная мамаша с новорождённым, завёрнутым в белый конверт из кружев и розовых лент. Рядом, бережно её поддерживая, гордый отец ребёнка, а за ними торжественно толпится родня.
У Цацы глаза заволокло слезами. Она кричит: «Бежать, прочь отсюда!» — и поворачивает назад.
— Идём, идём! Сюда, за угол. На аборт в полуподвал. — Это Даша тянет её за рукав. Цаца кидается к Вадиму, а вместо него стоит какой-то сутулый длинный старик без лица и смотрит себе под ноги.
Она спускается по ступеням, открывает железную дверь и… оказывается в пыточном застенке, где её начинают унижать и истязать. Вот медицинская сестра в грязном халате и почему-то в калошах, похожая на объевшегося навозного жука, отбирает у Цацы все вещи, даже трусы, а потом, покрикивая и ругаясь, скребёт её самое нежное место тупой бритвой. Закончив экзекуцию, она швыряет в Цацу грязную, застиранную, в жёлтых пятнах пелёнку, которая превращается в такие же грязные слова: «Пошла в 21-й кабинет. Следующая б…, заходи!» — и выталкивает Нинино тело в коридор, где стоят очередные жертвы.
Душа и тело Нины разделились — тело её, превратившись в какой-то предмет, движется на конвейере неумолимо прямо в ад, а душа Цацы откуда-то сверху, с потолка наблюдает, что происходит с телом. Оно лежит, распластанное на гинекологическом кресле, а толстый усатый врач, как палач, терзает его и потрошит, почти вживую, и похотливым голосом приговаривает:
— Ну вот ещё, на вас, б…, наркоз расходовать! Не барыни, потерпите! Будешь, будешь ещё давать мужичкам! Вот бабы — ну просто кошки!
Боль становится невыносимой, и Цаца вгрызается зубами в запястье своей правой руки и чуть не ломает зуб, натыкаясь на золотое обручальное кольцо, которое ей утром подарил Вадим.
— Они убивают мою Алёнку! — слышит Цаца свой истошный крик и теряет сознание. Резкий запах нашатыря и команда: «На каталку, живо!» — возвращают её в реальность.
Через два дня Цаца уже сдавала зачёты в институте. Потом она простудилась, перенесла болезнь на ногах и приобрела хроническое заболевание придатков на всю оставшуюся жизнь.
Цаца с Вадимом скромно расписались в районном ЗАГСе. Свидетелями были его друзья — супруги Туркины. Дашу Цаца не пригласила. Отмечали это событие вчетвером в модном кафе «Метелица» на Новом Арбате.
Цаца чувствовала себя так нелепо среди этих взрослых людей в кружевном выпускном платьице с куцей фатой, которую она сама себе накануне купила. Новоявленная невеста за столом от стеснения выпила много шампанского, а потом две рюмки водки, от чего сначала ей всё казалось ужасно смешным, а потом враждебным. Особенно длинные носы гостей и Вадима. Эти Туркины, как пара породистых, ухоженных гончих собак на выставке, одну из которых уже наградили медалью (на груди на цепочке висели часы-кулон), неодобрительно раздували ноздри длинных носов. Цаца, указывая на Вадима тоненьким пальчиком, выкрикивала:
— Ты Буратино! Буратино! Я знала семейство Буратино! Где мой Пьеро? — Она вскочила на стул и, вытягивая высоко вверх тоненькую ручку с зажатой в кулачке салфеткой, изображая девочку с конфетной обёртки, крикнула Туркиным: — А ну-ка отними! — И залилась нервным смехом, переходящим в слёзы. Вадим пытался её усадить. Она ловко вырвалась и, будто испугавшись чего-то, побежала к эстраде, подражая кукле, размахивала руками, будто их дёргают за ниточки, и отрывисто декламировала нараспев тоненьким голоском какую-то явную чепуху: — Я Мальви-и-на! Мальви-и-на! Мои голубые шёлковые волосы обрил Карабас Бараба-ас! Я в речке утопилась! Но меня Тортилла спасла!
Цаца ничего не замечала — ни недоумённых взглядов посетителей ресторана, ни озабоченного потемневшего лица мужа, ни растерянных и красных от алкоголя и неловкости за друга Туркиных, которые только и ждали, когда можно ретироваться. Затем вдруг у неё внезапно сильно заболела голова, её стошнило в туалете, и Вадим отвёз её домой на Солянку.
Их семейная жизнь теперь уже в законном браке продолжилась как и раньше. Утром и днём — учёба в институте, вечером — магазины, стирка, готовка. Она ещё успевала шить себе и сестрёнке Мусе — ну надо же как-то одеваться. Потом ужин с мужем, а ночью — «любовь». Цаца смутно стала понимать выражение «супружеские обязанности». Чувственного наслаждения от близости так и не появлялось.
Цаца не догадывалась, что в глазах Вадима она живая кукла — глупый ребёнок, хорошенькая девочка, — почти как ласковое домашнее животное или как красивая вещь, которую можно поиметь в любое время. Он не утруждался даже сделать из неё любовницу. Ощущения Нинон его вообще не интересовали, не говоря уже о чувствах.