Страница 24 из 48
Через проём косо зашторенного окна все предметы, и Цаца, и Вадим — всё слабо озарялось таинственным, робким, мерцающим светом от уличного фонаря, молодого месяца и звёзд в вечернем ясном небе. Незнакомая музыка наполняла всё пространство вокруг густыми, как мёд, мелодичными, чувственными звуками:
— La vie eu rose! — Цаце казалось, что эта песня написана про неё.
Вадим нежно поцеловал девушку и зашептал, будто вторя песне:
— Ты чудо, чудо! Ты такая красивая, одежда тебя только портит!
И с этими словами он потянул за бантик, стягивающий халатик на талии Цацы.
— Тс-с-с, только не пугайся! Я никогда тебя не обижу! Ты веришь мне? Всё будет хорошо!
Он целовал её в глаза, а правой рукой ловко расстёгивал крючочки под трепещущей спинкой девушки. Мгновение — и Цаца оказалась без одежды, как конфетка без фантика.
Эту мелодраматическую картину довершали розы. Они рассыпались по тахте, образуя вокруг девушки благоухающую рамку.
Цаца обвела взглядом привычную комнату и не узнала её. Этнический рисунок на шторах при свете свечи ожил, и «пляшущие человечки» задвигались в завораживающем ритме, увлекая за собой комнатные традесканции, извивающиеся по стене зелёными лианами. Цацу будто бы обволакивало облаком, сотканным из музыки, света, чувственных голосов на непонятном языке и прикосновений её любимого.
Сама любовь умоляла, взывала страстным, возбуждающим голосом неизвестного Цаце певца француза Жака Брейля:
— Ne me quit pas! Не покидай меня!
Чувства захлестнули Цацу, и она, покорённая скорее призывами своего сердца и музыкой, чем нетерпеливыми ласками Вадима, отдалась власти мужчины…
Когда он ушёл, она ощутила, что, как ни странно, никакая такая неземная страсть, о которой она мечтала и о чём пел Ив Монтан, на неё не обрушилась. Нет. Она ничего приятного не почувствовала: только щекотку, неловкость за своё некрасивое бельё, непривычное ощущение тяжести чужого тела на себе с тяжёлым, как у животного, прерывистым дыханием и ещё даже небольшую боль. Но главное — это стыд и за себя, и за него.
Розы, смятые и сломанные, валялись на тахте и на полу, но одна уцелела, случайно завалившись под кресло, где лежала нетронутая. Цаца сначала обрадовалась, обнаружив её, но, когда она поставила цветок в вазу с водой, роза показалась ей печальной и одинокой.
Цаца поплакала. Ну, думала она, всё приятное, о чём все говорят и пишут в романах, обязательно произойдёт с ней позже. Но вместе с тем у неё в душе появилось смутное подозрение, что она что-то непоправимо испортила в своей жизни.
На другой день она переехала жить к Вадиму на Краснохолмскую набережную, в большую комнату коммунальной квартиры. Всё там Цаце показалось чужим: и непривычно высокий потолок с лепниной, и большие, в замазке оконные рамы — за ними вид на крыши, и старинный массивный буфет, и фотографии Высоцкого и Хемингуэя в рамках на стене над огромной, как «аэродром», тахтой под тёмно-красным покрывалом. Но главное, вся комната пропитана какими-то незнакомыми, будто враждебными запахами.
В первый раз, когда Цаца осталась в комнате одна (Вадим вышел на кухню), какой-то внутренний голос будто спросил её, зачем она тут, а Высоцкий с портрета ободряюще подмигнул ей, как бы говоря: «Не дрейфь, прорвёмся!»
Каждый вечер Вадим приходил и сразу, сняв в передней плащ и длинный клетчатый синий мохеровый шарф, бросался к Цаце. Но не обнимать и целовать, чего она от него ждала, а укладывал её, как куклу, на «аэродроме», спускал с неё трусики и, пока она от испуга хлопала глазами, быстро овладевал ею со словами: «Моя киса!» Потом Вадим с удовольствием ужинал, потом валялся на тахте, болтая или рассеянно глядя в телевизор, и обязательно ещё несколько раз за вечер укладывал Цацу в постель. И всегда у неё появлялось доставлявшее Вадиму дополнительную остроту ощущений выражение покорной готовности и почти детского простодушия.
И так каждый день. Постепенно Цаца начала бояться этих моментов.
Почему?
Вадим был первым мужчиной в её жизни, и она наивно полагала, что эти его импульсивные телодвижения и есть «восторги любви». Но Цаца так любила Вадима, что не хотела ничем его огорчать.
«Ну, пусть делает со мной всё, что ему хочется», — думала она. Нина совсем не испытывала того, что испытывал Вадим. А он хотел только физического успокоения и быстро достигал его.
Нина полагала, что все мужчины — натуры грубые и они могут искать одного лишь чувственного наслаждения, к которому не примешивается возвышенное чувство, но она интуитивно догадывалась, что оно-то и есть нечто завершающее.
Замужняя жизнь Цацы протекала в каждодневных заботах и казалась ей весёлой и необременительной, пока вскоре не выяснилось, что она беременна.
Тогда в один из вечеров в их комнату на Краснохолмской набережной в срочном порядке, как скорая помощь, приехали матери Цацы и Вадима. Они виделись в первый раз и придирчиво оглядывали друг друга.
Мать Цацы, Валентина Михайловна, как всегда, шикарно и модно одета: шуба из опоссума, дорогие сапоги, вся в золотых украшениях. Мать Вадима, Галина Алексеевна, поразила Цацу экстравагантностью: волосы выкрашены в яркий фиолетовый цвет, а на жирном указательном пальце кольцо с огромным чёрным камнем, похожим на кусок могильного гранита.
Они обе — и мама, и свекровь — стали уговаривать Цацу немедленно сделать аборт, в голос утверждая, что детей сейчас иметь не время. Свекровь безапелляционно объяснила, что в этой комнате прописан не только Вадим, но и она, но проживает временно у мужа. Мол, её сыну вообще лучше не иметь детей. Сделав страшные глаза, она намекнула о какой-то сестре в сумасшедшем доме.
Мать Нины вторила ей, поджимая тонкие губы, что сейчас о ребёнке не может быть и речи, Ниночке надо сначала окончить институт. Она с любопытством разглядывала обстановку в комнате, одобрительно отмечая дорогую радиосистему и телевизор последней модели.
Разговор происходил во время «дружеского» чаепития за столом.
Виновница встречи сидела, вжавшись в стул. Она не понимала, что происходит. Вначале Цаца с надеждой заглядывала в глаза маме, мужу и свекрови, но натыкалась на каменные лица — они взирали на неё чужими, раздражённо-осуждающими глазами. Обе матери считали её страшно виноватой, что она так неосмотрительна и теперь им, оторвавшись от важных своих дел, приходится решать созданную глупой Цацей проблему. А что думает она сама, их вообще не интересует.